Немного чумы - Роман Львович Шмараков

Ознакомительная версия. Доступно 20 из 99 стр. лице самым жалостным образом и до вечера ничего не мог делать, так что его оставили в покое и ничего не требовали, но к концу дня пришел к дьякону с извинением, что не дает ему отдохнуть после вечерни, и просьбою продолжить обучение христианству, и особенно рассказать ему о славе Божией, и тот ради исповедания веры с кротостью, как это полагается, рассказал все, что было можно, и отчасти его утешил. Так этот человек жил у нас спокойно, и я для краткости упоминаю только самое примечательное, а теперь подхожу к концу. Пользуясь крепким здоровьем и лишь иногда жалуясь на боли в суставах, он однажды заболел и не хотел в том признаваться, выйдя служить как обычно, но через день слег; из-за этого мы с ним не выдержали обычного срока просвещения и записали его в книгу, вместе с двумя сыновьями нашего дьякона, ибо больше никого у нас не было, еще прежде середины поста, и в этом мы погрешили. Он совершил перед нами отдание символа, мы сообщили ему молитву Господню, которую выслушал он с радостью, и крестили его, примечая близость смерти и скорбя от вынужденной спешности, ибо по разуму его и навыку к службе думали по некотором времени видеть его в нашем причте. Но, будучи крещен и причащен Святых Таин, он чудесным образом поправился, и мы поражались той скромности и вниманию, как он ходил пред нами и исполнял все положенное, и мы говорили об этом с обоими нашими дьяконами. Он обыкновенно ночевал не в нашем доме, где мы отвели ему место, но на селе у людей, с которыми свел знакомство. Он ушел на вечер в гости к одному из ремесленников и оттуда послал за священником. Я застал его на сене в сарае, куда хозяин пускал его спать; он исповедался и умер с чрезвычайной нежностью, смущенный тем, что не может выказать мне благодарность за все, что я для него сделал. (Я рассказываю об этом не из тщеславия, а чтобы ничего не упустить.) Мы оставили его там до утра. Ночью сосед этого ремесленника застал у себя во дворе кого-то, казавшегося ему вором; и поскольку нас, по милосердию Божию, обошел новый жестокий обычай, что с обличенным вором до света можно обращаться по своему усмотрению, но нельзя убивать его при солнце, он только угрозами загнал этого человека и запер в сарае, который у них на двоих общий, дабы утром предать на суд Божий. Поутру ремесленник пришел отпереть сарай, но сосед, выбежав из дому, просил того не делать, затем-де, что заперт у него там с самой ночи ведомый вор; однако ремесленник, которому следовало забрать покойника, открыл сарай, не слушая предупреждений, и в увиденном пленнике узнал одного человека, ему знакомого, чью честность он довольно знал, а потому обратился к соседу с просьбой выслу-шать обвиняемого в воровстве. Тот, получив слово, умел внятно объяснить, для чего оказался ночью на чужом дворе, а ремесленник готов был за него заступиться, так что сосед согласился с его ручательством, тем более что дело действительно можно было объяснить по-разному. Взяв покойника, мы отпели его с большим сожалением и погребли на кладбище, куда сейчас после дождей через балку не перейти. В сомнении, верно ли мы поступали, я решил подвергнуть эту историю твоему суду и всем распоряжениям, какие ты сочтешь справедливыми».

Когда пресвитер кончил свою речь, прибавив кое-какие подробности, о которых, чтобы утвердиться в своих догадках, допытывался епископ, то Григорий, взволнованный, обнял и поцеловал его, а затем взял с него клятву не распространяться об этом случае, присовокупив все уверения, какие могли его успокоить. За всем тем он остерегся открыть пресвитеру, несмотря на удивление последнего, занимавшие его мысли, из боязни, что соблазнит его нарушить молчание и, разгласив дело, лишить пользы урок, явственно преподанный от Бога, Который ради утешения, обещанного верным, поставил смирение выше всякого дарования и добродетели.

Сочинения, вышедшие из-под пера жителей Рима в последней четверти IX – первой четверти X века, не останавливают читательского взора ничем, кроме своей нищеты. После Анастасия Библиотекаря (ум. 879) не замечается никого, кто возвышался бы над общим уровнем невежества и посредственности. Когда в ноябре 915 года Беренгарий пришел в Рим за императорским венцом, сенаторы приветствовали его, по выражению панегириста, «отеческой речью», то есть на латыни; однако грубая аллегория, какою они сопровождали и поясняли свои благословения[7], показывает, что красноречие не было для них предметом ни особенных надежд, ни попечений. В этих обстоятельствах внимание исследователя невольно развлекается вещами, участью которых, будь они порождены более плодоносной эпохой, стало бы заслуженное забвение.

В 1908 году Альберт Краузе опубликовал несколько латинских прозаических отрывков из архива римского монастыря Св. Пракседы, не включенных в собрание Пьетро Феделе (Tabularium S. Praxedis, in: Archivio della Società Romana di storia patria, 1904–1905). Один из фрагментов, надписанный leoncii agit. de s. anastasio, представляет собой толкование на евангельскую притчу о нечистом духе (Мф. 12:43–45; Лк. 11:24–26). Приведем его полностью с аппаратом параллельных мест по публикации Краузе[8].

Cum immundus spiritus exierit de homine, perambulat per loca inaquosa. Quamvis simpliciter intelligi possit[9], Dominum haec ad distinctionem suorum et Satanae operum adiunxisse, quod scilicet ipse semper polluta mundare, Satanas vero mundata gravioribus festinet attaminare quisquiliis, tamen et de haeretico quolibet, vel schismatico, vel etiam malo catholico, potest non inconvenienter accipi. Baptismate patrato Spiritus immundus qui in eo prius habitaverat, ad confessionem catholicae fidei, abrenuntiationemque secularis conversationis eiiciatur locaque inaquosa peragret, id est, corda fidelium quae a mollitie fluidae cogitationis expurgata sint, callidus insidiator exploret, si quibus suae nequitiae vestigia firmare[10] possit. Sed bene dicitur: Quaerens requiem et non inveniens, quia castas mentes effugiens, in solo diabolus corde improborum exoptatam sibi potest invenire quietem. Unde de illo Dominus: Sub umbra dormit in secreto calami, et locis humentibus[11]. In umbra, videlicet tenebrosas conscientias; in calamo, qui foris nitidus, intus est vacuus, simulatrices; in locis humentibus, lascivas mollesque mentes insinuans. Alio sensu, secundum beatum Gregorium[12], per umbram, recedente charitate, torpor frigidae mentis exprimitur, sicut de peccante homine scriptum est, quia secutus est umbram. Behemoth quia in talibus quamdam requiem invenit, quos a veri solis ardore subtrahendo frigidos facit, sub umbra dormire perhibetur. Dormire enim in sanctorum mentibus non potest, quia

Ознакомительная версия. Доступно 20 из 99 стр.