Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт
— Ну а то, что Дорис необразованна, — продолжает Ютта, — это, по-моему, не препятствие. Скорее, наоборот. Эрн будет получать удовольствие, просвещая свою Галатею, а она будет ловить всё на лету — при её-то способностях и любви к нему.
— Да, редкому мужчине не понравится, когда женщина смотрит на него снизу вверх. У Эрнста и Дорис тот редкий случай, когда ей не придётся притворяться. Хотя в чём-то она, возможно, уже сейчас стоит выше его, раз ты говоришь, что она так талантлива. Не утратила бы она собственного лица в процессе «окультуривания».
— Если это будет действительно окультуривание, а не оболванивание, то не должна. Раз уж фильмы с Колин Мур ей не навредили, то Шуберт и Чайковский тем более не навредят.
— Пожалуй, ты права. Но остаётся разница в возрасте. Сколько Эрнсту лет?
— Не больше тридцати пяти.
— Значит, лет через пятнадцать — двадцать… С другой стороны, в любви не имеет смысла загадывать так надолго.
— Да уж, Эрни. Одному Богу известно, что будет с нами со всеми через пятнадцать лет… Позвони мне завтра сюда, в «Рундшау». Может, новости появятся. Ну а сейчас я побегу: надо заскочить ещё в одну редакцию, а потом купить бананов на Алексе. Они там по пять пфеннигов.
«Заглядываю в двери и окна по пути…» — вспомнилось Ютте. Вечерами городские дома за стёклами трамвая превращались для неё в волшебные фонари, таинственно-притягательные вместилища чужих судеб. Заполненный светом оконный переплёт, как рамка кинокадра, делал мирки посторонних людей более цельными и яркими, чем большой мир — тот, который Ютта видела вокруг. И чем её собственный, воспринимаемый только изнутри. Однажды, когда ей было лет двенадцать, она погасила свет в своей комнате и, наведя театральный бинокль на противоположное крыло дома, заглянула в чью-то кухню. Во дворе было безлюдно и почти темно, чёрные верхушки деревьев колыхались над крышей, а в маленьком ярко-оранжевом квадрате полная пожилая женщина в переднике хлопотала у плиты. Отходила, брала что-то в буфете, возвращалась. Казалось бы, совершенно заурядное зрелище. Но Ютту оно заворожило. Женщина как будто бы двигалась в каком-то особенном, густом воздухе. Чем он был насыщен? Наверное, покоем, несокрушимым домашним счастьем в идеальном, очищенном и концентрированном, виде.
Своеобразной гарантией такого счастья Ютте когда-то казался родительский свадебный фарфор. Семье ничто не страшно, пока из праздника в праздник на стол ставится один и тот же сервиз. Нет, разумеется, Ютта даже в детстве не была настолько глупой, чтобы всерьёз в это верить. И всё-таки вещи — стены, ковры, серебряные ложки, мельхиоровые вилки, каминные часы с золотистыми шариками, которые крутятся туда-сюда, — успокаивали её. Ей мнилось, что они удерживают тепло людей, их купивших, и что за всю эту дребедень можно ухватиться. Как за «прекрасное мгновение», которое «повременило».
«Вот мы все сидим здесь, за накрытым столом, — думала Ютта. — С нами всё в полном порядке. И в следующую секунду будет так же. И через миллион секунд. А миллион — это почти бесконечность». Чем мельче ты дробишь жизнь, тем незыблемее она кажется. Если сосредоточиться на размеренности своего быта, как на оранжевом окне среди темноты, то время остановится, как останавливается для того, кто задержал дыхание.
Иллюзия, конечно же, давно рассыпалась. Война и время постепенно отняли у Ютты почти всё, чем она так дорожила в детстве и юности. Но загадочный свет чужих окон по-прежнему притягивал взгляд.
Глава III. Маленький человек — что теперь?
В дни, когда не надо было идти на работу, Эрни обычно вставала не раньше половины одиннадцатого. Но сегодня ей не дали отоспаться. Сначала где-то поблизости заплакал младенец.
— Ильза, ты глухая? — рявкнул мужской голос. — Уйми её наконец!
— Сам уйми! Твоя дочь!
— Да кто ж тя знает, чья она! Шляешься вечно!
— А что мне — крестиком вышивать? На твои девяносто марок пособия!
Крики, грохот. Кто-то вмешался. Темпераментной паре пригрозили полицией, но тишина воцарилась ненадолго. Как только мысли Эрни снова стали сонно путаться, под окнами возник шарманщик. Его подруга принялась старательно горланить неизменно популярные берлинские куплеты:
«Мама! Тут парень, что кокс продаёт!» —
«Вижу сама я. Заткнись, идиот.
Денег-то нет! Иль ты знаешь, где взять?» —
«Только полмарки!» — «А что будем жрать?» —
«Мама, от кокса тепло… Может, всё ж
Ты у соседей деньжат призаймёшь?» —
«Кто же нам даст? Размечтался, малец!
Нет уж, пусть мимо идёт продавец».
Эрни встала и подошла к окну. Дети, которые были не в школе и которым почему-то не спалось, высыпали во двор и вальсировали под гирляндами сохнущего белья — девочки с девочками, мальчи-ки с мальчиками. Один уличный шлягер сменился другим:
Пей, пей, братец мой, пей!
Дома заботы оставь.
Пей, пей, братец мой, пей!
Смейся и плечи расправь.
Просто забудь, что есть боль и беда.
Жизнь станет шуткой тогда.
Сон слетел, а завтракать ещё не хотелось. Эрни закрыла окно и взяла со стола начатое письмо к матери:
Дорогая мама!
Это замечательно, что ты приедешь! Я уже вовсю придумываю, чем на этот раз тебя удивить. Можно поехать в «Хаус-Фатерланд». Это на Потсдамер-плац, в здании, где было кафе «Пикадилли». Пару лет назад его перестроили, и теперь там творится нечто невообразимое. Сначала попадаешь в неприлично роскошное фойе: щуришься от блеска золота и серебра, считаешь лифты и телефонные кабины. Потом думаешь, чего бы тебе сегодня хотелось. Если танцевать всю ночь напролёт — тогда к твоим услугам бальный зал под куполом, который подпирают чудовищные блестящие колонны в виде пальм. Там особый паркет на пружинках: откалывай на нём самые невероятные па хоть пять часов подряд — ноги не устанут (якобы).
Если предпочитаешь подкрепиться, то к твоим услугам рестораны разных национальных кухонь. Очевидно, устроители этого храма развлечений убеждены, что наша родина — весь мир. Есть тут и мюнхенская пивная, и турецкая кофейня, и американский салун, и итальянская остерия, и японская чайная… Официанты везде в национальных костюмах, звучит подходящая музыка. Ну да фокус в другом: за окнами ты видишь пейзажи тех стран и городов, куда тебе предлагают перенестись, и меняются они сообразно времени суток. В баварском ресторане ты любуешься Альпами, в венском (куда входишь через крепостные ворота) — собором Святого Стефана и трамвайчиком,