Голодный прилив - Амитав Гош

Хостел занимал весь второй этаж, туда вела тесная лесенка. Четыре комнаты, все одинаково обставленные: две узкие койки, стол и стул. Они выходили в более просторное помещение — отчасти коридор, отчасти столовая с кухней. В дальнем конце коридора располагалась единственная во всем здании претензия на роскошь — ванная комната с душем, туалетом и водопроводом. Канаи уже заранее представлял омовения в пруду и испустил вздох облегчения при виде неожиданных удобств.

На обеденном столе стоял судок из нержавейки, Канаи догадался, что внутри его ужин. Очевидно, Мойна, несмотря на все свои хлопоты, не забыла позаботиться о еде для гостя. Осматриваясь дальше, Канаи поставил чемодан в комнате, приготовленной, по-видимому, для него, и направился к лестнице.

Поднявшись на крышу, он был вознагражден чудным видом заката в стране отлива: тянущиеся вдаль реки острова словно выросли из алеющей воды. Обойдя крышу по периметру, Канаи выяснил, что может насчитать не менее шести островов и восьми «рек» в непосредственной близости от Лусибари. А еще он увидел, что Лусибари — самый южный из обитаемых островов, на тех же островах, что лежали дальше за ним, не было ни полей, ни домов — ничего, кроме густых мангровых лесов.

С одной стороны крыши находилась длинная надстройка, крытая жестяными листами, дверь туда была заперта. Это и есть, понял Канаи, кабинет Нирмола. Он отпер дверь ключом, который дала Нилима. Вошел и уткнулся взглядом в нагромождения книг и бумаг. В помещении было только одно окно, Канаи отворил ставни и увидел, что выходит оно на запад, в сторону мохоны Ра́ймонгол[33]. Все на столе под этим окном было разложено так, как удобно Нирмолу, — чернильница, перьевые ручки и старомодный полукруглый пресс-бювар. Под бюваром лежал большой запечатанный конверт с именем Канаи. Конверт был завернут в несколько слоев полиэтилена, склеенных между собой каким-то грубым клеем. Сверху лежал листок бумаги, как будто вырванный из блокнота, на нем рукой дяди было написано не только имя Канаи, но и его старый, двадцатилетней давности, адрес. Канаи пощупал конверт, но не смог определить, что внутри. Вскрыть сразу не удалось — защитные слои упаковки плотно слиплись. Оглядевшись, он заметил на подоконнике половинку бритвенного лезвия. Аккуратно прижал к полиэтилену острый обломок лезвия, осторожно удерживая кончиками пальцев. Разрезав несколько слоев, вскрыл конверт и обнаружил лежащую внутри, словно яйцо в гнезде, маленькую тетрадку в картонной обложке — кха́та[34], из тех, что обычно используют школьники. Он удивился, потому что рассчитывал найти стопки разрозненных листов — стихи, эссе, что угодно, но не тетрадку. Раскрыв ее, Канаи увидел, что тетрадка исписана по-бенгальски, почерк Нирмола — убористый, словно для экономии места. Строчки были такими неровными, что невольно создавалось впечатление, будто писали их в большой спешке. Много зачеркиваний и исправлений, слова порой выплескивались на узкие поля. Несмотря на слои полиэтилена, бумага была в пятнах от влаги. Кое-где чернила поблекли.

Канаи пришлось поднести тетрадь поближе к глазам, чтобы разобрать несколько первых букв. В левом верхнем углу дата, написанная по-английски: 15 мая 1979 года, 5:30 утра. И ниже — имя Канаи. Хотя в письме отсутствовали традиционные приветствия, эти страницы определенно были адресованы непосредственно ему, Канаи, в форме какого-то развернутого послания.

Предположение подтвердилось, когда Канаи прочел первые строки.

Я пишу эти слова в том месте, о котором ты, вероятно, никогда не слышал: остров на южной оконечности страны отлива, место, именуемое Мориджапи…

Канаи оторвал взгляд от страницы и мысленно повторил название: Мориджапи. По привычке перевел: «Остров перца».

Вновь опустил взгляд на раскрытую тетрадь.

Часы тянутся медленно, как всегда, когда в страхе ждешь неизвестно чего, это похоже на последние минуты перед приходом циклона, когда забаррикадировался в своем жилище и теперь остается только ждать. Эти минуты никак не заканчиваются, как будто само время замедлилось под действием страха; воздух тяжел и неподвижен.

В иных обстоятельствах я, возможно, попытался бы читать. Но у меня ничего нет с собой, кроме этой тетрадки, шариковой ручки, карандаша и экземпляра «Дуинских элегий» Рильке, в английском и бенгальском переводе. Впрочем, и в предшествующие часы чтение не было возможным, поскольку сейчас рассвет, а я нахожусь в крытой тростником хижине, где нет свечей. Сквозь щель в бамбуковой стене я вижу Го́рал, одну из рек, омывающих этот остров. Солнце показалось на востоке и, словно приветствуя его, прилив тоже начал стремительно подниматься. Окрестные острова постепенно погружаются под воду, и вскоре, подобно айсбергам в холодных морях, они будут почти полностью скрыты, только верхушки самых высоких деревьев останутся на виду. Илистые отмели и переплетенные корни, удерживающие их, уже превратились в призрачные пятна, поблескивающие под поверхностью, словно пучки взбаламученных волнами водорослей. Вдали видна стая цапель, летящих над водой в преддверии грядущего потопа, — согнанные с тонущего острова, они взмыли в воздух в поисках более безопасного насеста. Иными словами, это рассвет, который прекрасен так, как может быть прекрасен только рассвет в стране приливов.

Хижина эта мне не принадлежит, я здесь гость. Она принадлежит человеку, которого ты знаешь, — Кушум. Она почти год прожила здесь со своим сыном.

Глядя на открывающуюся передо мной картину, я не могу не задумываться, каково было им — Фокиру и Кушум — просыпаться и наблюдать подобное зрелище большую часть года. Стало ли это хоть какой-то наградой за все, что им пришлось пережить? Кто осмелится предположить, что ему известен ответ? Сейчас, затаившись в ожидании, я могу думать лишь о словах Поэта:

Всю ночь напролет я спрашивал себя: чего же именно я боюсь? Сейчас, с восходом солнца, я понял: я боюсь, потому что знаю, что после того, как буря утихнет, события, предшествовавшие ей, будут забыты. Никто лучше меня не знает, насколько искусно страна приливов скрывает под слоем ила свое прошлое.

Я ничего не могу сделать, дабы воспрепятствовать грядущему. Но когда-то я был писателем, потому, возможно, я хотя бы сумею сделать так, чтобы то, что произошло здесь, оставило след, какую-то зацепку в памяти мира. Мысль об этом, наряду с предшествовавшим ей страхом, позволила сделать то, на что я не мог решиться в минувшие тридцать лет, — вновь взяться за перо.

Я не знаю, сколько у меня времени, — возможно, не больше, чем наступивший день. Но за это время я постараюсь написать все, что