На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова
Я бросаю взгляд на одну из них – маленькую, очень маленькую могилу с красивым надгробием. Оно, это надгробие, похоже на домик, выполненный из белого мрамора. Я оглядываюсь: здесь вообще многие надгробия похожи на маленькие постройки. Мне думается: как символично – будто пристанища для душ. Но то из них, что приковало моё внимание, было слишком уж маленьким. Я возвращаюсь взглядом к нему. Это и впрямь самый настоящий домик с резными окошками и крохотным колокольчиком над миниатюрной дверцей. Что-то кольнуло в груди, когда я пригляделась к узору, – точно. В детстве я, помнится, делала из дерева и картона похожие домики для фей и вешала их на деревья в саду. Этот узор кажется таким знакомым, что я невольно вытягиваю шею вперёд, пытаясь разглядеть его получше.
Я скольжу взглядом по скульптурным элементам, орнаментом окутывающим надгробие. Прямо над миниатюрной резной дверцей значатся высеченные в камне даты – один день от рождения и до смерти. Пустота от осознания чисел окутала меня раньше, чем я нашла в себе силы с ней бороться.
Я спешу вперёд, стараясь не глядеть по сторонам. Сторож – строгий мужчина в светлых одеждах и со старой лохматой собакой на поводке – чётко объяснил мне дорогу, да и с кучей указателей заблудиться здесь, среди редких деревьев и полностью открытых взору тропинок, было довольно сложно. Я иду, и перед глазами то и дело мелькают очертания маленьких домиков, в которых никогда бы не поселились феи. Стараюсь отогнать от себя буквы, складывающиеся в простые имя и фамилию; стараюсь прокрутить в голове мысли о вчерашнем дне. Я вспоминаю его, пытаясь оправдать себя, будто бы стыдясь того, как здесь оказалась.
Будто пытаясь уйти отсюда не только ногами.
И вот перед глазами мелькают, сменяя одна другую, окрашенные в чистые акварельные цвета панорамы.
* * *
Закат. Я еду в машине, за рулём – мой муж. Под колёсами новой иномарки крошится застывшая грязь, стучат, ударяясь о металл, камешки. Проступают, пробиваясь сквозь толщу земли, крупицы соли – ядовитые, они в беспорядочном потоке смешиваются с неугомонными ветрами и, словно невидимые пули, убивают сам воздух. В Аралкуме так было всегда, сколько помню: дышишь, а в лёгких оседает яд, и не вымоешь его потом, не выплюнешь никак – частицы его навсегда останутся с тобой.
Мы едем по пустынной дороге, и с каждым метром она становится всё более мёртвой и невыносимо жаркой. Небо здесь низкое, высунись из окна, протяни руку – и вот оно, на ладони, со всеми его невидимыми трещинками на озоновом слое, обветшалое старое полотно. На закате оно оранжевое, цвета огня с переливающейся в нём и нарастающей вечерней синевой, и солнце на нём – огромный красный глаз с проступающими взбухшими венами бурого цвета, таращится на всё сверху.
Я представляю на мгновение, как выглядит наша отполированная новенькая машина на фоне этой умирающей в закатном солнце пустыни. Прохлада салона и мягкая кожа сидений позволяет расслабиться и отпустить мысли в свободное плавание. Серебристый автомобиль, вытянутый и грациозный, плавно скользящий по прямой; прыткий и манёвренный, словно большая блестящая рыба, плывущая против течения. Синева надвигающегося вечера, поглощающая нас, только усиливает эффект: я отчётливо представляю себе мигрирующих лососей, спешащих вверх по реке.
Я отвлекаюсь от своих мыслей, украдкой бросаю взгляд в сторону. Слева от меня мой муж, привычно спокоен, взгляд – строгий и внимательный – устремлён вперёд, на дорогу. В зубах у него сигарета. Он вообще-то давно не курит, даже зажигалки с собой больше не водится с тех пор, как он потерял свою любимую старую Zippo. Да только вот когда нервничает, всё равно суёт в рот сигарету – из последней когда-то недокуренной пачки. Я смотрю на него, и он ловит мой взгляд – мне хочется привычно съязвить, но слова застревают в горле и катятся маленькими шариками в желудок, растворяясь тут же и превращаясь в ничто. Он смотрит на меня и всё понимает.
Муж легко улыбается мне, отрывая на мгновение взгляд от дороги – привычно, по-домашнему; он улыбается мне, как делает всегда, если хочет меня успокоить, – а у меня опять ком застревает в горле. Я смотрю на своего мужа, и слова будто сами себя убивают, не желая нарушать многочасовую тишину. Загорелый, с вьющимися волосами – когда он в последний раз стригся? – он сжимает ладонями баранку и чуть щурится, даже несмотря на наличие солнцезащитных очков. От него пахнет домом. Домом, то есть – флёрдоранжем, который я вплетала в волосы, когда мы решили пожениться, и запах которого так и остался с тех пор где-то между обоями и гладкой поверхностью стен в нашей квартире. Можно подумать, мы клеили обои прямо на мёртвые свадебные цветы.
Он, мой муж, вдруг кажется мне таким живым и таким настоящим, собранным из настоящих костей и плоти, и мне думается, что вот я сейчас захочу его коснуться, вытяну пальцы, задержу дыхание – и не коснусь. Исчезну.
Я слегка одёргиваю руку, когда он сам тянется ко мне. Он не обижается: не спрашивает, в чём дело, и не пытается меня разговорить. Думает, я волнуюсь. А отчего не думать?
Первые белые звёзды загораются вдали. Мы едем туда, где я последний раз была без малого десять лет назад и где мне предстоит провести ближайшие пару дней, – ну, знаете, как это бывает: поминки, разбор старых вещей, принятие каких-то совершенно туманных, но отчего-то очень нужных решений. Я нарочно попросила мужа уехать завтра и не оставаться со мной – зачем нам это? Да и мне, я думаю, должно стать спокойнее: я сделаю положенные дела и подумаю, что к чему. Только вот думать – о чём? Я ведь даже толком не представляю, зачем я еду, если быть честной.
В собственных мыслях, переступая через обвалившиеся балки воспоминаний и пытаясь выскрести из памяти хоть что-нибудь знакомое, я даже не сразу понимаю, что мы доехали. Жёлтые старые домики, построенные из