Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

Куда, как думаешь, он попадет? говорит Сбо.

Не видишь, он здесь застрял и никуда не выходит? говорит Чипо.

Нет, в смысле, когда умрет, говорит Сбо.

Я смотрю на нее, и она пожимает плечами. Я знаю, что отец болен, но мысль о его смерти — окончательной, настоящей — пугает меня. Это не то же самое, как его отъезд в Южную Африку, когда можно говорить себе и другим, что раз он уехал туда, значит, однажды наверняка вернется. Со смертью все обстоит иначе; смерть — это навсегда, как было с той девушкой, которая повесилась на дереве, потому что, как мы потом узнали из письма, найденного в ее в кармане, она заболела и решила сразу покончить с Болезнью и с собой. Теперь она мертва, ее больше нет, и Мавава, ее мама, никогда ее не увидит.

На небеса. Мой отец попадет на небеса, говорю я, даже если не верю, будто где-то реально есть небеса; мне просто не нравится думать, что он никуда не попадет. Я замечаю, что произношу «мой» так, словно он моя любимая игрушка, словно я владею им, словно я его хозяйка. Он выглядит как ребенок, когда лежит вот так, совершенно беспомощный, и мне вдруг хочется стать большой и сильной, взять его на руки и покачать.

Поэтому Мать Костей всегда молится на горе? Она молится, чтобы Бог пустил его на небеса? говорит Сбо.

Не знаю, может быть, говорю я.

Небеса — это скучно. Разве не видела в той книжке с картинками, когда мы ходили в школу? Все такое ровное и белое, везде один и тот же цвет и порядок. Как будто какие-то чокнутые старосты все время распоряжаются: это делай, то не делай, где твои туфли, заправь рубашку, тсс, Бог этого не любит и накажет тебя, не шуми, разбудишь ангелов, иди умойся, ты грязный, говорит Бастард.

Я, когда умру, хочу попасть туда, где много еды и музыки, — такая бесконечная вечеринка, и мы будем петь эту песню про Иова, говорит Гадноуз.

Он запевает «Иовчика», Сбо подключается, и мы слушаем их какое-то время, а потом принимаемся чесаться и петь вместе с ними, потому что «Иовчик» — такая песня, при которой только и остается, что чесаться, как делал больной Иов в Библии: он лежал и чесал свои язвы, когда Бог пытал его просто по приколу, желая проверить его веру. Слышишь «Иовчика» — и начинаешь взывать к небесам, даже если знаешь, что Бог занят своими делами и ему не до тебя. Слышишь «Иовчика» — и тычешь пальцем в небо, распевая во весь голос. Мы чешемся по-всякому, тычем пальцами в небо, и снова чешемся, и оглашаем лачугу пением.

Затем Стина берет отца за руку и начинает покачивать ее в такт, а Бастард берет и покачивает другую. Я протягиваю руку и тоже трогаю его; я ни разу не трогала отца с тех пор, как он вернулся, а теперь кем я буду, если все его трогают, я а — нет? Мы все поем, переглядываемся и улыбаемся, потому что трогаем его, просто трогаем везде, словно он прекрасная игрушка, которую мы только что вытащили из мусорного бака в Будапеште. На ощупь он как сухое дерево, но запавшие глаза странно светятся, будто он проглотил солнце.

Гуавовый сезон на исходе, поэтому теперь мы рыскаем по Будапешту, словно хищные животные. Мы тщательно прочесываем улицу за улицей, так старательно всматриваясь в кроны деревьев, что затекают шеи. Мы почти не говорим об этом, но я знаю, что все думают об одном: сезон кончается, и впереди нас ждут несколько долгих скучных месяцев, в которые нам ничего в Будапеште не обломится, — до следующего сезона.

Может, нам пора начать обшаривать дома, говорит Бастард как-то медленно и задумчиво.

Нет. Мы не шпана, говорит Гадноуз, и я чуть не аплодирую ему за то, что он в кои-то веки сказал дело.

Да, мы не такие, говорит Сбо.

Говорю вам, мы реально свое упускаем, говорит Бастард, и вид у него хмурый и серьезный.

Мы слоняемся по Квинсу, дорога под нашими ногами раскалена от солнца. Повернув за угол на Манделу, мы видим этого человека. Судя по форме, это охранник. Раньше мы не видели в Будапеште никаких охранников, поэтому сперва не очень понимаем, как с ним быть. Он подзывает нас своей черной дубинкой, и мы, поскольку мы слишком близко, чтобы развернуться и удрать, просто подходим к нему.

Так, и что же побуждает вас находиться на этой территории? говорит охранник. Мы совсем рядом, но он кричит, будто мы на горе Эверест. Он окидывает нас неприятным взглядом, и мы отвечаем ему таким же, не говоря ни слова, просто стоим и ждем продолжения.

Не пойму, то ли он хмурится, то ли просто урод. Он высокий, и его темно-синяя форма выглядит так, словно он нахлобучил ее впопыхах. На его левой руке — белая нашивка с изображением пистолета и словом «Безопасность», вышитым рельефными красными буквами, а на груди — церковный значок ХЦЗ[25]. Брюки едва доходят до щиколоток, ботинки не начищены. На нем черная шерстяная шапочка и такие же перчатки, несмотря на жару. Вид у него откровенно клоунский, и мы понимаем, что он пустое место; не будь мы так близко, наверняка стали бы дразнить его, смеяться и бросать камни.

Приказываю вам немедленно развернуться и отбыть в обратном направлении. Избавьте данное владение от своего присутствия и вернитесь в свою дыру, откуда выползли. Ни при каких обстоятельствах не попадайте впредь в мое поле зрения, вам ясно? Охранник указывает нам на дорогу. Он говорит это таким тоном, будто все здесь его, но мы понимаем, что даже дубинка у него в руках — не его, и если бы он не стоял на этой улице, то был бы никем.

Почему вы так разговариваете, вы ходили в университет? Мой кузен Фредди тоже ходил и умеет говорить высоким английским слогом, сообщает Гадноуз, но охранник на него даже не смотрит.

У вас уши вышли из строя? Охранник повышает голос. Затем чуть наклоняется, опуская лицо на один уровень с нашими. Идите своей дорогой сиюсекундно, говорит он, но мы не двигаемся.

Мы вас знать не знаем, говорит Бастард и сплевывает. Этого достаточно. Охранник встает в стойку, словно пес, которого дернули за хвост.