Конвой - Торстен Юнссон

овал, он не ощущал нехватки воспоминаний бóльших, чем те, что посещали его добровольно. Прежде его мечты бывали другими, и когда он занимался ими достаточно ночей, засыпая их опилками поверхность сознания вдоль и поперек, то магнит под ней всегда выделял ток и опилки складывались в узор, который потом, когда он без напряжения позволял своим действиям следовать этому узору, дарил ему внешнюю неутомимость и волю к жизни; но теперь опилки мечты в такой узор уже не складывались. Магнит под поверхностью перестал работать, а почему и когда это произошло, он не знал. Единственное, к чему он теперь часто возвращался, было раздражение из-за того, что министерство флота не желало дать ему по-настоящему ответственную должность на по-настоящему опасном корабле, но эта мысль была не узором, а просто ямкой, где скапливались старческие кислоты, проедая ее все глубже. Доктор Хэлвич регулярно предпринимал попытки разбавить содержимое ямки напитком по специальному рецепту, но это помогало только днем, а по ночам, пролежав пару часов, когда движения на радужной поверхности замирали, он чувствовал, как кислота начинала капать в эту ямку где-то внутри в области сердца. Капало долго и обычно заканчивалось тем, что он представлял, как что-то случается с мирным судном, на котором он служит, и он опускается в соленую йодистую воду и смывает с себя всё. Он был больше готов к тому, что такое случится с «Барамой», чем кто-либо другой на борту, однако это не мешало ему сожалеть о последствиях, которые будет иметь что-то такое для тех, кто моложе и крепко держится за разные вещи. Разумеется, тогда их минует медленное ускользание всего этого, всего этого праха с их ладоней — но вместо этого им предстоят несколько минут, когда это будет вырвано у них так, как сдирают кожу с ладоней и кончиков пальцев. Поэтому доктор не желал судну ничего подобного, но часто, перед тем, как задремать под утро на пару часов, он с удовольствием чувствовал, как прохладная вода омывает его узловатую складчатую спину, вялую, красную, всегда горячую кожу живота, ноющие щиколотки, и опытной рукой прижимает прохладный гладкий компресс к голому темени.

1

Солнечный свет ударил в глаза, когда они поднялись утром из столовой и вышли через салон на палубу. Тени мачт, тросов и закрывавших вентиляцию кожухов наискосок чернели через отмытые доски палубы.

Поляк стоял и смотрел на эти косо распиленные куски головоломки, потом достал часы и взглянул на солнце: они шли примерно к вест-норд-весту, и «Барама» скоро должна была оказаться прямо к югу от Гренландии. На солнце он взглянул в сторону кормы, обменялся улыбками с обоими французами, встретив тех в углу, прошел мимо пары шезлонгов, где сидели, беседуя, супруга швейцарского дипломата и господин в серо-коричневом, и перешел в тень от кают и салона, прохладную от морского ветра. «Барама» свободно двигалась по рифленому, покрытому белыми складками морю; острый нос возвышался над линией горизонта и, мягко наклоняясь, нырял вниз.

Внизу на большом люке грузовой палубы ровным строем стояли британские моряки, готовые к утренней гимнастике. Перед ними, у люка, находился О’Коннор, тот самый, который вечером сидел тут и говорил так тихо. Теперь он был одет в синие брюки и белую гимнастическую майку и выглядел мускулистым гибким человеком лет сорока. Он добродушно перекидывался шутками с командой, в основном со слегка сутулыми, откомандированными войной от письменного стола, особенно с долговязым младшим лейтенантом, который на гражданке был архитектором и терпеть не мог военный флот; более осторожно с обоими гражданскими пассажирами, добровольно явившимися на получасовую гимнастику: Гогенлебеном и молодым англичанином во фланелевых брюках. Швейцарский секретарь почтительно стоял навытяжку, еще не начав выполнять упражнения, и О’Коннор осклабился:

— Relax, Mr. Minister[41]. Помните, что только воюющим нужно стоять по стойке смирно во время этого представления.

Команда засмеялась сдавленно и довольно почтительно, но британец резко щелкнул каблуками.

— Эй вы, наверху, — крикнул О’Коннор, заметив поляка. — Не спуститесь к нам немного подвигаться? Это хорошо при сплине.

— Я с утра встал с той ноги, так что нет необходимости, — крикнул Боровский вниз на палубу и услышал, как его ломаный английский лишил ответ какой бы то ни было убедительности.

— О’кей, — сказал О’Коннор. — Тогда мы начинаем.

Поляк постоял немного и посмотрел, как головы внизу пружинили вверх и вниз, как на трамплине, в такт, но с парой выбивающихся дисков-эксцентриков. Он совсем не похож на себя вечером, когда сидел и разговаривал, думал поляк и слушал четкие команды О’Коннора и непрестанный грохот по крыше грузового люка при каждом движении членов команды. Может статься, я неверно понял ситуацию, и это не я пытался поддержать его, выслушав, а он пытался излечить мою меланхолию, рассказывая. На расстоянии добродушие звучит убедительно, но быть может, и в нем что-то треснуло.

Он поднялся на верхнюю палубу, там с подветренной стороны сидел Еврин с супругой и дочерью.

— Many sheeps[42], — крикнул Еврин и простер руку в сторону моря. — Союзные силы. По всей Атлантике. Советские подлодки там, — он показал в сторону кормы.

— Советские подлодки скорее там, — сказал Боровский и показал на северо-восток.

— Хау зэт?[43] — спросил Еврин, он выглядел укоризненно.

— Суда СССР выполняют непростые задачи среди айсбергов на севере, — уверенно сказал Боровский. — Там вот, — показал он. — Большой труд и самопожертвование ради дела союзников.

— Is right, — сказал Еврин и с острыми серыми щепками во взгляде посмотрел ему в глаза. — Гуд поляк понимать, что СССР работать для всего мира.

— Да; но некоторое время нам было не так-то просто это осознать.

Еврин улыбнулся.

— Вы не понимать, что начинаться. Совьет форейн politika — ноу! Ю вил си![44]

— Вероятно, — ответил Боровский. — Посмотрим.

— Освобождение Польши недолго. Советские силы идут вперед. Как каток. Фашисты плоские. — Еврин посмотрел на него и засмеялся. — Фашисты тоненькие, плоские. — Он вдруг посерьезнел. — Но Советский Союз большие жертвы. Большие жертвы СССР ради общего дела. Большая награда, большая свобода потом. Поствор[45].

— Разумеется, — сказал поляк.

Они постояли молча и немного посмотрели на конвой:

— Вы человек без много слов, — Еврин мягко похлопал Боровского узловатой рукой по спине и ободряюще улыбнулся: — Ю нот энтузиазм, ноу?

— Не знаю, — ответил Боровский. — Смотря что. Я немного устал в последнее время. По отношению к доброму виски я, однако, ощущаю большой энтузиазм.

— О, виски, — сказал Еврин и засмеялся. — Ю биг джоукер. Ай си зэт. А девушки?

— Это тоже, — ответил поляк. — С удовольствием.

— Но не сошиал