Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
…На вернисаж он забрел совершенно случайно. Пробегая от улицы Герцена к метро, он обратил внимание, что в Манеже проходит выставка какого-то Ельцова. Посещать художественные экспозиции Вербицкий давно уже перестал — ему, неудачнику, чужой успех причинял боль, но здесь любопытство одержало верх. «Неужто Федька? Нет, скорее однофамилец», — размышлял Вербицкий перед входом в зал…
Нельзя сказать, что выставка его просто задела. Леонида Алексеевича потрясло, восхитило и раздавило увиденное. В сторонке топтался автор удивительных работ, по-прежнему пряча в карманах несообразно крупные руки.
— Господи, Ленька! Вот уж не ждал тебя увидеть, — захохотал Ельцов, двинувшись навстречу своему однокашнику. — Я ведь тебя везде искал, но разве в вашем муравейнике найдешь! Ну, как ты? Рассказывай.
— Не знаю, что и сказать, — мямлил Вербицкий и все оглядывался в сторону картин. Увиденное не хотело отпускать.
— Все о себе рассказывай. Где живешь, где выставляешься. Ты ведь гений у нас. Ге-ний! Семьей уж наверно обзавелся. У меня-то старшая школу заканчивает, того и гляди дедом стану!
— Мне, Федя, рассказывать нечего. Живу у разных баб, выставлять мне нечего, — голос его уже срывался на крик. — Могу нарисовать плакат, но за отсутствием идеологии и он уже не требуется! Потому по основной специальности я сторож, и ты ко мне со своей чертовой гениальностью не привязывайся.
И Вербицкий бросился к выходу.
В тот вечер он страшно напился. Словно безумный, в ярости метался по дому, что-то искал и крушил. В ушах молотом стучало слово «гений». Красная крыша соседнего дома казалась охваченной пламенем, наручные часы били словно куранты, любой свет или звук вызывал ощущение удара по голове. Невидимый топор как будто вырывал по куску черепной кости. А наутро он сел у окна и принялся смотреть вдаль. Заботливый Фимка Барбус, заметив, что с Вербицким творится неладное, доставил его в подмосковную больницу, ту самую, где весь двор засажен кладбищенскими туями.
5
Весеннее солнце проникало сквозь щели задернутых занавесок, и прямой ровный луч его тянулся от окна вдоль комнаты. Лиза, как в детстве, наблюдала за чудесной игрой пыльной пурги, царившей в единственном солнечном луче, и ей казалось, что вот-вот среди бурана появятся маленькие белые саночки, мчащие Кая в страну Снежной королевы.
— Ты давно проснулась, Лизонька? — шепотом спросил Вербицкий, боясь, что любой громкий звук может разрушить царящую в комнате атмосферу покоя и благости.
— Давно, очень давно. Еще в тот день, в больнице, когда впервые увидела тебя, — в тон ему прошептала Лиза. — Все то время, когда тебя не было рядом, я спала… А сейчас я больше всего боюсь растратить свое счастье на пустяки.
— Господи, Лиза! Каким же болезненным будет твое разочарование, которое непременно наступит. Ведь я конченый, совершенно никчемный человек, который по определению не может принести счастья. Наверно, если бы я встретил тебя раньше, то вся жизнь сложилась бы иначе, и ты могла бы стать женой неплохого художника. А сейчас я не могу, не имею права взять на себя ответственность за судьбу любимой женщины. Мне нечего тебе дать.
Но Лиза накрыла его губы своими хрупкими пальцами.
— Не смей, я не хочу тебя слушать. Зачем ты причиняешь мне боль? Достаточно того, что я вижу тебя, слышу твой голос, могу ворошить твои непокорные пряди. Какая «ответственность» — что за газетное слово! Обещай, что просто будешь любить меня. И все.
И пока они шептались, солнечный луч истаял, сквозняк захлопал форточками, а в небе густо заворчало.
— Слышишь, Леня, — наша первая апрельская гроза. Скорее загадывай желание. — Лиза больше не шептала. Голос ее звенел, как у девчонки. Она распахнула окно и подставила ладони под холодные капли. — Я так люблю весенний дождь. Посмотри, деревья будто тянутся ему навстречу… Ну, что? Ты загадал?
— Знаешь, самое мое большое желание на данный момент — получить завтрак, — ответил Вербицкий, смеясь, — но, видимо, в этом доме людей кормить не принято. Здесь только ведут романтические разговоры и выстуживают комнаты…
Из маленькой кухоньки аппетитно пахло оладьями. Готовить Лиза так за всю жизнь толком и не научилась, может быть, потому, что выросла без матери. Отец в таких случаях говорил, что бывают безрукие от рождения женщины, не способные аккуратно пришить пуговицу и превращающие картошку в груду пересоленных углей. В конечном итоге Дмитрий Платонович стал готовить сам, возложив на Лизу самые примитивные обязанности — почистить овощи, порезать мясо и тому подобное.
— Будешь черной кухаркой. Каждому — свое, — ворчал отец.
И хотя его стряпня аппетитностью тоже не отличалась, во время совместных трапез он с видом превосходства поглядывал на дочь.
— Ну, как тебе супчик?
— Замечательный борщ, папа, — отвечала Лиза, которая с трудом вливала в рот очередную ложку.
…Лиза наполнила фарфоровую чашечку вареньем, растопила масло. «Уму непостижимо — даже блинчики не вышли комом». Любую свою удачу, даже такую маленькую, как прожаренные и неразвалившиеся котлеты, она объясняла благотворным влиянием Вербицкого.
Во время завтрака он жадно поглощал румяные оладьи, поливая их малиновым вареньем и скручивая руликом.
— Да уж, — посмеивался Вербицкий, вытирая губы тыльной стороной руки, — останься я сейчас на попечении заботливой Раисы Петровны, разве бы дал мне кто таких чудненьких блинчиков. Ни в жизни! Только холодную комкастую кашу.
— Ты, Леня, маслом полей, а не то суховато. — Лизе все время казалось, что приготовленные ею блюда недостаточно сытны, чай не крепок, сахар не сладок. — Может, тебе колбаски отрезать?
Она смотрела на Вербицкого, буквально затаив дыхание, как обычно смотрит немолодая уже мать на своего первенца. В глазах Лизы читались и нежность, и восторг — любимый спит, любимый задумался, улыбнулся, рассердился… Но больше всего умиляли Лизу его небрежно-мальчишеские движения — так встряхивал мокрыми кистями или закидывал через плечо шарф Мишка Неделин во времена их школьной дружбы.
— Ну и чем мы сегодня займемся, Елизавета? Давай придумывай, куда поведешь своего больного друга в воскресный день.
Вербицкий выглянул в окно и увидел, что дождь перестал, а сквозь прорехи в облаках вновь пробивается солнце.
— Ну ладно,