Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова
Во втором случае друг оказался давно разведенным и очень сочувствующим. Он водил Гостью под руку по осеннему Александровскому парку в Петергофе, многозначительно прижимая ее восприимчивый локоть к своему теплому боку, и едва ли не плакал настоящими слезами, слушая ее щемящее-откровенные рассказы о быстро и бестолково идущей мимо жизни. Он сокрушался, обнадеживал и обещал. Пусть она забудет этот кошмарный сон, она святая и ни в чем не виновата, он ее, конечно же, трагически недостоин, но если она снизойдет – он поможет ей пробудиться для того солнечного счастья, которого она единственно достойна; долой, долой предрассудки – он достанет ей лучших адвокатов, отсудит детей у изверга-отца и с радостью станет им новым папой – самым любящим и терпеливым; она – как солнце, взошедшее над его безнадежной жизнью и, разумеется, единственная женщина, сумевшая проникнуть в недоступные другим глубины его ранимой души… Он читал витиеватые вирши собственного сочинения и неожиданным тенором на гране дисканта – хотя в жизни, как будто, говорил достаточно уверенным баритоном – исполнял под гитару наиболее душещипательные из бардовских песен. Дискант ей пришлось принять как данность и простить, но других недостатков Гостья в любимом долго не видела: он даже ухитрился, единственный из всех ее разномастных мужчин, сделать ей приятный подарок в виде довольно пристойного серебряного браслета с каменьями.
Но, к сожалению, каменья в серебре, как клад в шкатулке, лежали на той заоблачной вершине, выше которой возлюбленный уже не взлетел. Целых три года после этого продолжались самые заманчивые обещания – и находились самые непреодолимые препятствия к их исполнению. Все решительные действия откладывались совсем недалеко – на ближайшее и доступнейшее будущее, до которого каждый раз рукой было подать, но которое всегда оказывалось волшебным образом недостижимо… Любовь эта рассосалась сама собой, как давний и уже безболезненный синяк на месте сильного застарелого ушиба…
Снова нанизывались одна на другую необязательные, но порой необходимые, как стакан водки после мороза, интеллигентные связи с долгими обнадеживающими разговорами о вечности, но длящиеся от месяца до трех – в зависимости от того, как скоро происходило и насколько взаимно удовлетворительным оказывалось всегда грязноватое соитие. Потом в течение смутной недели Гостья уже давно не с болью, а с приевшейся тоской ждала, вся настроенная на мобильник в кармане, иногда мимолетно ранившего, а иногда и вовсе не поступавшего звонка… Время спустя все начиналось сначала.
Встретив Скульптора, она сразу поняла – одним из своих многочисленных чувств, далеко превысивших количеством заветную цифру шесть – что на этот раз старый сценарий не запустится. Скульптор был тот, но не понял этого, а повел себя, как все – и это мучило больше всего. Кроме того, за него ей неожиданно с первых же дней жестоко пришлось заплатить.
До того все по местам расставившего дня Гостья была с некоторых пор уверена, что муж вынужденно подарил ей ту же личную свободу, какую она давно уже безоговорочно предоставляла ему. Она самоуверенно полагала, что достаточно между делом проронить, будто встречается с мифической подружкой или ночует у родителей, чтобы вопрос о ее времяпрепровождении при более или менее длительном отсутствии даже не возникал у давно равнодушного мужа. Естественно, у него были – и не особенно скрывались – женщины, как постоянные, так и разовые, и Гостье казалось, что и от нее требуется лишь соблюдение внешних приличий, да и то подразумевается без слов, что все условности необходимы только для святого обмана растущих сыновей, и отпадут сами собой по миновении надобности. Оказалось, что муж и в мыслях не держал никакого ее в этом отношении равноправия.
Звоня Скульптору из своей комнаты в то далекое воскресное утро, когда была наполнена восторгом от их платонической, но, казалось, такой многообещающей ночи, Гостья слышала, конечно, что муж ее топает и гремит на кухне и в коридоре, но ей и в голову не приходило, что он может заинтересоваться одним из многих ее пустяковых телефонных разговоров – но до него, верно, долетело что-то недвусмысленное. А может, просто чутьем, присущим любому хищнику, почуял он, что здесь пахнет настоящим. Не мелкой интрижкой, обещающей оскорбить падшую жену еще больше, еще верней поставить ее на подобающее место, а чем-то великим – спасающим, ограждающим и вызволяющим. Тем, на что, как давно и навсегда ясно ему было, она не имела никакого морального права.
Впервые за много лет он ворвался в ту комнату, куда ему давно не хотелось даже заглядывать, и, без звука подскочив к Гостье, с глупым видом сидевшей у стола и пялящейся в пикающую трубку, схватил ее за длинные ненавистные волосы и с размаху ударил лицом о дубовую столешницу. Она дико закричала и вывернулась, но он с радостью увидел, что жидкая малиновая юшка почти что струей ливанула на все ее подлые бумажки, раскиданные по столу. Он хотел добавить ей еще и ногой под сучьи ребра, да на крик прибежали оба парня из своей комнаты… При них мать избивать все-таки не рискнул – мало ли, как отреагируют; за старшего не боялся, а вот младший… Баба и баба, сколько не выколачивал. Но не смог отказать себе в злом удовольствии сплюнуть в ее сторону и сурово пояснить оторопевшим ребятам: «Ваша мать – потаскуха, как все бабы. Поняли, как их учат?».
«Ничего, – сказала себе Гостья, неловко поднимаясь с пола и избегая смотреть в сторону застывших сыновей, боясь увидеть в их глазах не беспомощное сострадание ей, а молчаливую поддержку отца, особенно у младшего. – Это – ничего. Зато я теперь, кажется, люблю… Люблю, раз могу страдать не от этого…».
Статья, написанная про Скульптора, удалась ей особенно удачно: ничего удивительного, когда пишешь о любимом мужчине, чье расположение требуется незамедлительно завоевать; но и про все остальные ее большие и малые произведения смело можно было сказать, что их создание являлось самым любимым в ее несчастной жизни занятием. Собственно, ничего другого она делать и не умела: