Голодный прилив - Амитав Гош
Это заинтересовало Канаи, и он опустил книгу.
— Ты его проглотила?
Внезапно ее губы разжались, и кузнечик прыгнул прямо в лицо Канаи. Он вскрикнул, отшатнулся и повалился на бок, а она смотрела, весело смеясь.
— Это всего лишь букашка, — сказала она. — Не бойся.
Помывшись и переодевшись, Пия с полотенцем в руках перебралась на нос лодки. Она попыталась выяснить у Фокира название ткани, но ее вопросительные жесты вызвали лишь недоуменно-хмурый вид и приподнятые брови. Этого следовало ожидать, поскольку до сих пор он не проявлял особого интереса к тому, чтобы называть предметы по-бенгальски, указывая на них. Пию это даже озадачило, поскольку она привыкла, что люди почти автоматически приступали к ритуалу называния всего, что попадалось на глаза, когда рядом оказывался чужак, говорящий на другом языке. Фокир был исключением в этом смысле, он не предпринимал подобных попыток, так что неудивительно, что его поверг в недоумение ее интерес к слову, которое обозначает полотенце.
Но Пия не отставала, настойчиво жестикулируя, пока до него в конце концов не дошло.
— Га́мча, — коротко ответил Фокир, и, конечно, это оно и было, то слово, Пия его точно знала. Гамча, гамча.
Как можно потерять слово? Оно прячется в глубинах памяти, как игрушка, забытая в шкафу, покрытая паутиной и пылью, дожидаясь, пока ее отмоют или откроют для себя заново…
Бывали времена, когда бенгальский язык разъяренным потоком ломился в ее двери. Пия заползала в гардероб и запиралась там, закрывая уши, чтобы отгородиться от звуков. Но дверца шкафа не защищала от родительских голосов, этот язык, на котором они ссорились, и звуки их скандалов всегда находили способ просочиться в любую щель, и уровень все поднимался, пока Пии не начинало казаться, что она утонет в этом потоке. Их голоса имели свойство находить ее, как бы хорошо она ни пряталась. Накопленные обиды на жизнь всегда были сформулированы на этом языке, потому для Пии звук его стал музыкой несчастья. Свернувшись калачиком в шкафу, она мечтала отмыть голову от этих звуков, ей хотелось слов весомых, как нержавеющая сталь, звуков, вываренных дочиста, стерильных, как хирургические инструменты, — инструменты, на которых не содержится ничего, кроме значения, записанного в словаре, лишенных боли, воспоминаний и духовной сущности.
В комнате Пии было одно окно с видом на Пьюджет-саунд[47]. Квартира была скромной — две спальни, гостиная и кухня, — и единственным примечательным элементом был кусочек вида в окне большой спальни, выходящем на запад.
Никогда даже не стояло вопроса, что именно ей, двухлетней Пии, будет отведена эта спальня. Пия была божеством, вокруг которого выстраивалась их жизнь, квартира была ее храмом, а ее комната — святилищем в этом храме. Родители занимали другую спальню, такую маленькую, что им приходилось забираться в постель, перелезая через изножье кровати. Это замкнутое пространство стало эхо-камерой для отражения взаимных претензий. Они могли часами препираться по пустякам, лишь время от времени собираясь с силами, чтобы вступить в полномасштабную ссору.
В течение пяти лет Пия пользовалась просторной спальней, пока мать внезапно не выселила ее оттуда. Она не могла больше выносить условий заточения в обществе отца Пии и больше всего на свете хотела отгородиться от остального семейства.
Вскоре у нее обнаружили рак шейки матки. Но прежде еще был период, когда она разрешала Пии сидеть рядом на кровати. Пия была единственным человеком, которому позволялось находиться в ее присутствии, прикасаться к ней, видеть ее. Все прочие были исключены — и в первую очередь отец. Голос матери приветствовал ее, как только Пия появлялась на пороге квартиры, возвращаясь из школы: «Иди сюда, Пия, заходи и садись». Странно, что она не помнит, как звучали эти слова (на английском или на бенгали?), но точно помнит смысл, интонации, голос. Войдя, Пия видела мать, свернувшуюся на кровати, в старом сари. Она, должно быть, все утро проводила в ванной, пытаясь отчиститься от воображаемой скверны, и кожа ее была неровной от долгого пребывания в воде.
Только тогда, сидя рядом с ней и глядя на Пьюджет-саунд, Пия узнала, что часть детства мать провела с видом на реку — Брахмапутру, протекавшую по границе чайной плантации в Ассаме, которой управлял ее отец. Мать, уставив взор в бесконечность, рассказывала ей истории о другой, счастливой жизни, об играх в залитым светом садах, о прогулках по реке.
Позже, в аспирантуре, у Пии иногда спрашивали, не связан ли ее интерес к дельфинам с семейной историей. Это предположение неизменно раздражало ее — не только потому что возмущало само предположение, будто интересы определяются происхождением, но и потому что это не имело никакого отношения к истине. Ни отец, ни мать никогда и не думали рассказать ей хоть о каком-то аспекте ее индийского «наследия», который мог ее заинтересовать, — они всегда говорили только об истории, семье, долге, языке.
Они, к примеру, очень много говорили о Калькутте, однако ни разу не упомянули, что именно там был впервые обнаружен orcaella brevirostris, удивительный родственник величественных косаток залива Пьюджет.
Вскоре стало ясно, что Фокир готовится к ужину. Из трюма под палубой он вытащил пару крупных шустрых крабов и отправил их в заточение в закопченный котелок, прежде чем вновь сунуться в кладовку за ножом. Вслед за крабами Фокир достал большой цилиндрический предмет, какой-то глиняный сосуд с дырой сбоку. Лишь когда Фокир принялся совать в дыру щепки, Пия догадалась, что это переносная глиняная печка. Он отнес печь на корму и там, подальше от легковоспламеняющейся крыши навеса, чиркнул спичкой и раздул пламя. Потом промыл рис, слил воду в помятую жестяную миску, долил свежей и поставил на огонь. Пока рис закипал, разделал крабов, разламывая клешни ножом. Когда рис был готов, Фокир снял горшок с огня и поставил на его место закопченную алюминиевую посудину. Затем открыл помятый жестяной контейнер, достал с полдюжины бумажных свертков, развернул и разложил полукругом возле печки. Внутри оказались специи, и их цвета — красный, желтый, бронзовый — ярко засияли в свете шипящего пламени. Он плеснул в горшок немного масла, и руки запорхали над бумажными свертками, приправляя брызжущее масло щепотками куркумы, чили, кориандра и кумина.
Резкие запахи раздражали нос Пии. Прошло много времени с тех пор, как она ела подобную пищу, в полевых условиях она редко питалась чем-то не из консервных банок или пакетов. Три года назад, работая в заливе Малампайя на Филиппинах, она была