Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова
Раз и навсегда положившая себе за правило не проходить мимо творимого на глазах злодейства или произвола, Эмилия внятно посоветовала старичку, когда миновала его:
– Дедушка, не вздумайте связываться. Обдерут как липку, босиком домой пойдете.
Так бы и кончилось все ничем – за руку ведь Эмилия деда не хватала: сказала, и достаточно, своя голова должна быть – если б он вдруг не бросился за ней вслед, горячо и громко вознося благодарность за счастливое избавление от разбойников. Еле от него отделавшись, Эмилия привычно свернула за ларьки – где упомянутые разбойники вмиг настигли ее и, прижав к стенке ларька, взяли в живое вонючее полукольцо. Эмилия сразу поняла, что существует еще одна категория людей, на которых ее чары не действуют – и эти люди называются быдлом.
– Ты чо, крыса? – приступил один из них, самого пугающего вида, с опасно заплывшим глазом, недочетом зубов и золотой туалетной цепью на шее. – Ты чо суешься-то, куда не просят, гнида?
– Ща кишки выпущу – и не пикнешь, – твердо пообещал второй, приземистый и сплошь волосатый.
Немыслимые слова свои он сразу же подкрепил конкретным действием, направив Эмилии прямо в живот невесть откуда взявшуюся финку. Третий молчал, лишь угрожающе сопя и нависая непробиваемой глыбой…
«Обкуренные, стало быть, без тормозов», – пронеслось у Эмили единственно ценное наблюдение в сразу опустевших мозгах. Дальше она не рассуждала и потом не могла никому сказать, что толкнуло ее на дальнейшие действия. Уперев руки в боки, она вдруг бесстрашно пошла прямо на торчащее острие – и заорала при этом абсолютно чужим, похабным, вокзальным голосом:
– Ты кого на понт берешь, ублюдок! Испугал ежа голой задницей! Думаешь, можно стариков грабить на улице?! Да я тебя, сволочь, сейчас сама на месте замочу и в асфальт закопаю!!!
Произошло маленькое бытовое чудо: финка исчезла, и один из разбойников растерянно кивнул остальным:
– Валим отсюда, она чокнутая, – и все трое неприметно размылись.
Эмилия свернула еще куда-то и привалилась спиной к кирпичной стене. Способность соображать к ней еще не вернулась, зато она очень четко ощутила, как по ногам в сапоги хлынуло нечто обжигающе горячее. Только в следующую минуту ей стало мучительно ясно, что она попросту описалась со страху…
Так что жила Эмилия в собственноручно созданном мире, свободном от каких-либо заблуждений. Но если сама жизнь была или казалась вполне сносной, то внутренний строй души стал не тяжелей, а как-то мутней и страшней, чем даже в те давние дни, когда она поняла, что подстрелена и падает…
Ходила Эмилия и в церковь, приученная к этому еще первым супругом, оказавшимся впоследствии прелюбодеем. Долго мыкалась по соборам с важными недоступными священниками, где регулярно получала случаи убедиться в их невежестве. Всегда, сложив умильно руки на груди, она приступала к Чаше не с последней покаянной молитвой, а с навязчивой мыслью о том – не станет ли сейчас объектом любопытства для всей очереди, когда батюшка, услышав имя, начнет допрашивать: «Крещеная? Исповедовались? Почему такое имя?». Один даже велел ей дождаться конца очереди, унес Чашу в алтарь, метнулся куда-то внутрь справляться по святцам и, лишь убедившись, что перед ним не дремучая лгунья, вынес Чашу обратно и причастил Эмилию. А она к тому времени уже тряслась и сжимала зубы от гнева и презрения – хоть опять исповедоваться беги!
Но около трех лет назад, когда после такой же противной неувязки Эмилия выходила из очередной церкви, изо всех сил пытаясь утвердить и сохранить душевный мир, к ней неожиданно пристроилась сбоку давно знакомая женщина-иконописица.
– Со святым вас причастием, Эмилия!
Дружелюбное выражение осело на лицо Эмилии само собой:
– Спаси, Господи. И вас также.
Эта женщина – не приятельница, не даже хорошая знакомая – просто мелькала иногда на Эмилиином жизненном пути. Но привычка к псевдо доверительному общению с мало-мальски знакомыми симпатичными людьми срабатывала помимо желания: в худшем случае можно было только оставить о себе приятное впечатление, а в лучшем – приобрести те или иные ощутимые блага, не говоря уже о всех многочисленных промежуточных вариантах.
– Что-то, смотрю, вы все никак к одной церкви не прибьетесь: то здесь вас встречаю, то на другом конце города, – завязала иконописица принужденный разговор: наверное, сразу пройти мимо показалось не очень удобным.
– А вы? – доброжелательно-интимно улыбнулась Эмилия. – Сами-то! Раз меня в разных местах видите, значит, тоже не в одну церковь ходите.
– Здесь, в Питере, – да. Здесь, собственно, мне безразлично, куда. Как душа запросится. А духовник мой в Псковской области, в деревне.
– Ну да! К деревенскому батюшке ездите?! – удивилась от души Эмилия, окидывая взглядом вызывающе интеллигентскую одежду собеседницы.
Та рассмеялась:
– Это он по своей воле деревенским стал! Поспокойней и от начальства подальше. А до этого – пятнадцать лет проактерствовал. И матушка его, говорят, бывшая балерина.
– Да ну! – пуще изумилась Эмилия. – И что, хороший батюшка?
Тут уже иконописица окинула ее с ног до головы насмешливо-проницательным взглядом:
– Вам как раз понравится.
Привыкшая сама прозирать насквозь людей, Эмилия несколько смутилась перед этой женщиной, посмевшей с лету дерзко ухватить в ней что-то сокрытое:
– Откуда вы знаете? – с невольным вызовом спросила она.
– Я могу и ошибаться, – несколько бесцеремонно подхватила ее под руку художница.
– Но только мне так кажется. Он, понимаете, именно нашу братию с большой охотой окормляет.
– Вашу? – уточнила Эмилия.
– Всякую. Там у него, с позволения сказать, нечто вроде богемной тусовки. Поэтов тоже полно. Художники, артисты, музыканты… По праздникам у него такой клирос собирается, что никакой Мариинки не надо. Не бойтесь, в своей кампании окажетесь.
– Прямо Нектарий Оптинский! – воскликнула полностью заинтригованная Эмилия, подумав о легендарном отце, чья память до сих пор особенно почитается верующими людьми искусства. – Давно, честно говоря, мечтала с таким познакомиться! Вы не могли бы…
– С моим удовольствием! – слабо усмехнулась женщина. – Недельки так через две к нему собираюсь. Телефончик оставите – и вас захвачу. Я на машине, так что милости прошу: со всеми удобствами…
И ровно через две недели – в отдаленной