Кабак - Василий Викторович Казаринов

Святой отец зябко повел плечами и опустил тяжелые веки - трудно сказать, был ли это знак утвердительного ответа или просто примета большой усталости.

- Извините вы его, - попросила она, когда Панин двинулся к выходу по стеночке, освобождая простор для синусоидального маневра живому треугольнику. - Он не со зла.

- Бог простит, - отозвался монах, поправляя иконку с богоматерью. - Я вижу, что не со зла. И знаете что... Скажите ему, пусть не тратит время на чтение скверных книг.

- То есть?

В ответ он провел железной палочкой вдоль подвешенных на шесте бутылок, и те откликнулись каким-то разболтанным, неопрятным аккордом.

- Исповедовалась? - поинтересовался Панин. - Отпустили тебе грехи?

- Отпустили - нам обоим.

- А я-то в чем согрешил? - вскинулся Панин.

- Говорят, плагиат - тоже грех. Святой отец намекнул, что пожелание играть на полных бутылках может быть расценено как цитата...

- Цитата? - Панин бросил заинтересованный взгляд на монаха. - Интересно, откуда. Что-то я не припомню в святом писании этой темы.

- Если мне не изменяет память, ты содрал эту тему из Бориса Виана... Возможно он имел в виду рояль, который смешивал коктейли.

- М-д-э? - задумчиво поскреб он скулу. - А такого воинственного клерикала и ортодокса, как Миллер, вы не обсудили? Что святой отец думает про «Тропик рака»? По- моему, крайне духовный роман.

Они поднялись наверх. На последней ступеньке Панин задержался, чтобы прикурить - это его и спасло.

В двух шагах от него в асфальте будто бы вспух маленький нарыв, вспух и с грохотом прорвался, прыснул зеленоватыми брызгами.

 - Воздух! - заорал Панин, присев на корточки. - Ложись!

Вместо того, чтобы упасть, она подняла голову. Описывая плавную дугу, с крыши серого семиэтажного дома летела вторая пивная бутылка. Приземлилась она в метре от первой.

Панин схватил ее за руку и повлек к дому. Пару минут они стояли, прижавшись к стене.

- Кажется, пронесло, - шумно выдохнул Панин. - Это профессиональные киллеры. Профессионалы всегда бросают орудие убийства на месте преступления.

Только теперь они заметили, что прячутся в укрытии не в одиночестве. Компанию им составлял среднего роста мужичонка в бурой болоньевой куртке.

Под характеристику «средний» подпадали кроме того возраст, внешность, выражение лица, в котором ничего примечательного не было, за исключением бледно-розового носа - оттенок говорил о том, что человек замерз.

На его груди висела какая-то табличка.

- Ой! - тихо охнула Муся. - Кажется, я его знаю.

- Проходите, ребята, - тихо попросил человек с красным носом, на кончике которого вспухла прозрачная капелька. - Это вас вряд ли заинтересует.

- Почему бы и нет? - возразил Панин, протягивая ему пачку сигарет; тот, с благодарностью кивнув, взял одну, но закуривать не стал. - Ты, если я правильно понял, продавец. Не исключено, что я потенциальный покупатель.

- Панин, прекрати, пожалуйста! - тронула его за локоть Муся. - Это совсем не смешно.

Что верно, то верно: смешного тут мало. Намалеванная синим фломастером табличка сообщала, что этот парень продает собственную почку. Внизу была приписка: продавец этого специфического товара готов предоставить все необходимые медицинские документы, подтверждающие, что донор абсолютно здоров, - что-то вроде сертификата торгового качества.

- Вы меня не помните? - спросила Муся, осторожно дотрагиваясь до его заиндевевшей руки. - Там, на площади, возле памятника Марксу, помните? Митинг какой-то глупый, бездарный, помните? Ведь это были вы?

- Да-да, - поежился он и хлюпнул носом. - Конечно. Холодно было. Ветрено. Помню, как же.

- Что, нет другого выхода? - она ткнула пальцем в картонку. - Совсем нет?

Он промокнул нос тыльной стороной ладони, зябко поежился и посмотрел на нее так, что ей стало не по себе.

- Значит, нет... -  сказал Панин.

Значит, в один прекрасный день ухнули последние денежки, вложенные в какую-нибудь пирамиду, ухнуло то последнее, что хоть как-то поддерживало на плаву, потому что все прошлое - диплом какого-нибудь технического вуза, должность, скажем, инженера-конструктора в какой- нибудь заштатной «ниишке», где зарплата ниже уровня бедности, да и ту выдают с полугодовым опозданием, - все это давно не имело никакого смысла и только тянуло ко дну.

Торговец живым товаром вставил в рот сигарету, пожевал фильтр.

- Извини, друг, я не хотел... - Панин чиркнул зажигалкой; она ответила слабенькой искрой. - Черт, ничего не осталось, даже огня!

Человек похлопал ладонью по накладному карману куртки, нашарил там смятый, замызганный спичечный коробок, протянул Панину. Они закурили.

- А кто-нибудь... - начала было Муся, но тут же смешалась и предалась созерцанию собственных ногтей.

Человек печально усмехнулся: вы хотите спросить, обращался ли кто-то с предложениями? Обращались, как же, какие-то украинцы подходили, старый дед и девушка, скорее всего свекор с невесткой, умоляли: им для сына-мужа нужно, срочно операция требуется, иначе какой-то их Пэтро умрет, предлагали все, что у них есть...

- Да ну! - удивился Панин. - А что у них есть?

Да уж, согласилась в душе Муся, что у них есть-то, у наших разнесчастных братьев-славян, у них среднемесячная зарплата исчисляется гигантской суммой долларов так в пятнадцать.

- Сколько-то там тысяч давали, - усмехнулся продавец почки. - Карбованцев...

- Состояние... - мрачно кивнул Панин. - На пару бутылок горилки хватит. Выпить хорошенько, а потом повеситься... Мы чем-то можем помочь?

Человек пожал плечами и беспомощно улыбнулся.

Панин встряхнул пачку с сигаретами - там еще что-то оставалось - и опустил ему в карман. Сдернул с плеча рюкзачок, нащупал в нем пузатую бутылку, взвесил в руке, вздохнул и отправил вслед за пачкой.

 Автор видел этого человека, но никак не мог собраться с мыслями и понять, кого же он напоминает. Комплекцией, осанкой, особенно же лицом он явно кого-то напоминал - но мысль эта была неотчетлива, подвижна и бесформенна и по смыслу походила на ленивую пульсацию прибойной волны.

Волна мощно накатывала, обдавала клубящейся бодрящей пеной, и тут же, шипя змеиным голосом, отползала, оставляя на песке только слизистую тину.

Ему был хорошо знаком этот мучительный маятниковый ритм, способный расшатать строй текста, и в результате на листе бумаги в самом деле оставалась одна тина да, может быть, в лучшем случае, тусклый, обсосанный морем леденец бутылочного стекла.

Но он знал способ вернуть фантазии стройность.