Жакаранда - Гаэль Фай
С утра Бабуля сразу ринулась в бой, не щадя обоих своих работников – Жозефину, которая спустя двенадцать лет после первого моего приезда всё ещё с ней, а также сторожа Секюрите, тоже из уцелевших. Она без конца подзывала их: Нгвино! (Иди сюда!) и недовольно кхекала. Ещё на участке жил Гастон, её двоюродный брат, которого прочая родня бросила из-за умственной отсталости и о котором она много лет заботилась. Он целый день просиживал на стуле и много кашлял. Бабуля объяснила, что он заработал невралгию, когда таскал ящики пива и мешки макалы, древесного угля, и заодно посадил себе лёгкие. Она говорила о нём как о ребёнке и злилась, когда он забывал принять лекарства. С тех пор как я приехал, Гастон успел несколько раз попросить у меня денег на пиво, чтобы купить его в Бабулином магазинчике, которым сам же и заведовал. Магазинчик был устроен в бывшем грузовом контейнере, и там можно было найти сардины в масле, маргарин, газировку, пиво, туалетную бумагу, сигареты поштучно, молоко, порошковое и в пакетах, презервативы, висячие замки и сахар.
Пока я завтракал маленькими бананами с чаем, Бабуля вела учёт товаров в школьной тетрадке, на обложке которой значилось: “Имя: Нтааокайа Бернар; школа: начальная школа «Голубятня»; класс: 5”. Она прилежно писала левой рукой, а правой брызгала инсектицидом в кружащих рядом мух. За прошедшие два дня я мало что вызнал о ней, разве что понял, что она родилась в 1931 году, когда в документах ввели графу с этнической принадлежностью. Она была из первого поколения руандийцев, которых массово обращали в католическую веру. Когда моя мама улетела в Европу, Бабуля отправилась на чужбину, в Бурунди, надеясь отыскать мужа, с которым они разлучились в 1973 году во время убийств тутси. Когда в 1994-м начался геноцид, она вступила в ряды РПФ, чтобы в тылу лечить раненых. Перебравшись в 2001-м в Бутаре, она продолжила работать медсестрой в местной больнице, одновременно став судьёй гачача, о чём я не знал, когда писал диплом. Она была сильной женщиной, в округе её прозвали “мадам мсье”. Она всё делала сама: построила дом, открыла магазин, покупала, продавала. И объясняла мне, с калькулятором в руке, что к своей пенсии в двести тысяч руандийских франков прибавляет выручку от магазина и сдачи гостевых комнат в садовых постройках, чтобы хватало на жизнь. Каждое из этих сведений было добыто ценой долгой борьбы. Я чувствовал, что любой мой вопрос неприятен ей и смущает её – черта, объединявшая их с матерью. И всё-таки тем утром я рискнул:
– Бабуля, вы не могли бы рассказать мне о дедушке?
Она подняла голову над тетрадкой и взглянула на меня возмущённо.
– Нет-нет-нет… – повторяла она, будто я был надоедливым попрошайкой.
– Как его звали?
– Эмманюэль.
– А кем он работал?
– Никем не работал.
– Клод говорил, он был портным.
– Нет-нет-нет… Лодырь и пьяница. Всё.
– Бабуля, а у вас нет фотографий Эмманюэля?
– Нет-нет-нет… Никаких фотографий. Нет ничего.
Она посмотрела на меня поверх очков своим особым ледяным взглядом, цокая и бормоча что-то под нос. А затем отправилась ругать прислугу.
Два дня спустя, в утро перед моим отъездом, Бабуля вошла в мою комнату, чтобы преподнести мне подарок. Она плотно закрыла за собой дверь и попросила меня сесть. Затем торжественно вручила мне бутылочную открывашку в форме молота и фигурку крестьянина из дешёвой древесины с надписью “Бурунди” на подставке. Выходя, она обернулась и прибавила: “Простите, денег мало”. Мне, приехавшему с пустыми руками, не считая конверта от матери, было ещё более неловко, чем ей.
Автобус на Кигали отправлялся в девять часов. Мы с Бабулей были на вокзале уже в восемь. Мы сидели бок о бок под умирающей акацией, на низенькой ограде у заправки, и молча ждали автобус, наблюдая в утренней прохладе, как на главной улице Бутаре перед нами идёт жизнь. Время тянулось медленно. В какой-то момент Бабуля стала пристально меня рассматривать. Я чувствовал её взгляд. Она щурилась на меня под разными углами, и это уже начинало меня смущать. Вдруг она воскликнула:
– Вы похожи на Эмманюэля. Тот же профиль. Копия!
И рассыпалась в звонком смехе. Лицо её в ту секунду осветилось, вся суровость исчезла. Это было лицо юной, влюблённой девушки. Когда наконец подошёл автобус, она на миг взяла мои руки так, словно держала сокровище. А потом сказала, что я красивый.
19
Дом Тёти Евсевии кутался в плотную зелень, в ней резвились мириады птиц, чьи мелодичные напевы я уже начал понемногу узнавать. Евсевия появлялась редко, потому что в поте лица трудилась над новым законом. Стелла теперь училась в средней школе, так что каждый день специальный автобус забирал её у крыльца в шесть утра, одетую в тёмно-зелёную форму – юбка и полосатая блузка с галстуком, – и возвращал под вечер. Евсевии было важно, чтобы она ходила в частную международную школу, основанную американскими филантропами для подготовки детей элиты к поступлению в лучшие вузы США и Европы. Стелла была трилингвой – она с поразительной лёгкостью переходила с французского на английский, а с английского на киньяруанда. Но я чувствовал, что она ещё не оправилась после смерти Розалии, и уже дважды откладывал отъезд. Она могла расплакаться посреди фразы и часто прогуливала уроки, проводя дни на жакаранде. Тогда Евсевия всюду искала её, звала, обходя участок и ближайшие улицы. Я молчал, верный обещанию не выдавать её укрытия. Я был хранителем тайны её дерева. Евсевию всё это выводило из себя. Как-то вечером, после изнурительного дня в парламенте, терпение её лопнуло и она вызвала Стеллу на разговор:
– Я тебе запрещаю сбегать снова, ты поняла меня? Мы тебя сегодня целый час искали. Думаешь, мне делать больше нечего, кроме как бегать за тобой каждый второй день?
Стелла слушала, опустив голову.
– И вообще, мне звонили из школы, насчёт твоих прогулов и успеваемости, которая стремительно падает. Я что,