Шлюха - Нелли Аркан

о мужчине моей жизни, о том единственном мужчине, который никогда не будет моим клиентом, о моем психоаналитике, о мужчине, которому я плачу́, чтобы он выслушивал пережевывание того, что я имею сказать, и, быть может, было бы лучше, если бы он меня ударил по-настоящему, отлупил кулаками, чтобы заставить умолкнуть эту речь мертвеца, которая отвратительна сама себе и которой надоело продолжаться, которая изнуряет себя, разрушая снова и снова эти все менее и менее многочисленные предметы, и у этого мужчины наверняка есть своя жена, и что ему до нее, в сущности, страдает она или нет, видя, как он склоняется к несчастью молодых шлюшек, и склоняется ли он к ней при случае, думает ли о ней, когда слушает меня, и думает ли обо мне, когда занимается с ней любовью, вот вопросы, на которые я предпочитаю не получать ответа, вопросы безумных женщин, кричащих, чтобы удостовериться, что никогда не получат на них ответа, а почему, спрашиваю я себя, а потому, что вопросы могли бы опровергнуть слова, это как раз то, что надо, скажете вы мне, поставить этих безумных лицом к непомерности того, что они говорят, ну да, может, было бы желательно, чтобы это столкновение произошло, если бы эти речи не были единственным, что у них есть, так что пусть лучше покричат еще немного, прежде чем их запрут, пусть лучше разобьют что могут, прежде чем им окончательно заткнут рот, и куда это их приведет, если позволить им изливаться в видениях конца света, никуда, конечно, никуда они не придут, но будут услышаны, а услышавшие их уже не смогут игнорировать картину, которую живописует их безумие, — чем становится жизнь, когда никто не является единственным и ничто не стоит на своем месте, когда матери оставляют своих дочерей на попечение отцов, когда люди и вещи множатся и умирают от своего слишком большого количества, и при этом ничто не меняется в устройстве мира.

В любом случае он не может видеть то, что меня убивает, не может видеть, даже если твердить ему об этом, как это я умею, твердить без остановок и вариаций, пока моя речь не превратится в гудение, в молитву, которую я обращаю к нему, чтобы изгнать то нечто, что медлит произойти меж нами, а что же в точности могло бы произойти, понятия не имею, рукопожатие длиной в целую ночь, чересчур многоустый поцелуй, а вообще-то он может только присутствовать при том, как я ложусь подле него, и держаться между мольбой и отречением, он может лишь стойко держаться ради всех тех, кто не держался так же стойко, не держался за меня, и, конечно же, он держится, но ничего другого поделать не может, или совсем чуть-чуть, только удостоверить, насколько я больна, коли говорю то, что говорю, а, собственно, о чем же я говорю неустанно, о чем идет речь день за днем, ну, быть может, я говорю о нем, о единственном мужчине, которого хотела бы иметь, и который при этом единственный, кого я не могу любить, а если я не могу его любить, то конечно по тем же причинам, которые делают из него мужчину, достойного любви, мужчину на своем месте, с женой и детьми, мужчину, для которого я дочь и который никогда не сделает со мной того, что хотели бы сделать все остальные, мужчину здорового и уравновешенного, который всегда будет лишь платным психоаналитиком, и он наверняка решил, что однажды какой-нибудь мужчина влюбится в меня, а я в него, словно это само собой разумеется, словно любовь это неизбежность, и, хочу я того или нет, этому мужчине придется встать на моем пути и посадить на своего коня, он обнимет меня, а я буду болтать ногами в воздухе, и мы поскачем к невесть какому вечному союзу, и этот мужчина, конечно, будет такой же, как он, здоровый и уравновешенный, а зачем это надо, господин психоаналитик, вы же знаете, что я не захочу этого мужчину, потому что хочу только то, чего не могу иметь, вас, например, я вас хочу, потому что никогда не буду иметь, это просто и безысходно, это безнадежно логично, желание, которое не знает другой реальности, кроме себя, вы же сами видите, что я заслуживаю смерти за это упрямство крысы, не умеющей поворачивать назад, за это упорство слепой козявки, которая в конце концов подохнет оттого, что зашла слишком далеко, сами увидите, я умру из-за этого компромисса, на который не хочу пойти, и тем хуже для всех здоровых и уравновешенных мужчин, которые меня полюбят, а главное, тем хуже для меня, если я полюблю других, и в конце концов все умрут от несовпадения наших любовей.

Но только не подумайте, будто я люблю одних лишь бесполых извращенцев и лжеотцов, таких я встречаю каждый день, они проходят через мою жизнь тысячами, я даже имен их вспомнить не могу, да они в любом случае мне их и не говорят, называют себя Пьерами, Жанами и Жаками, убогими затертыми именами, бесконечно взаимозаменяемыми, как шлюхи, к которым они ходят, и, надо сказать, их легче распознать по особенностям половых органов, чем лиц, хотя в этих делах лицо и не нужно, нет, зачем иметь лицо, когда не можешь дать ему имя, и, если хорошенько подумать, всегда ведь одно и то же, клиент за клиентом, всегда одно и то же лицо, которое нам кого-то напоминает, и при этом не можешь сказать, кого именно, двоюродного дедушку или приятеля подружки, уехавшего, не оставив адреса, ну да, я-то хорошо знаю, что у меня есть имя, как можно остаться без имени в этом мире, где достаточно заплатить, чтобы сменить его, я называю себя Синтией, и вам уже знакомо это имя, оно не настоящее, но оно мое, мое шлюхино имя, имя умершей сестры, которую мне пришлось заменить, сестры, которую я так и не смогла догнать, а раньше я звалась Джеми, и у меня были черные волосы, но мне говорили, что это имя мне не идет, оно слишком американское, слишком вульгарное, а сама я вроде как французского, утонченного типа, хотя почему тогда имя Синтия подходит мне больше, понятия не имею, может, потому что оно непреодолимо напоминает им какую-то другую, потому что в этом ремесле без конца напоминаешь кого-то другого, потому что теперь я блондинка, но это уже неважно, потому что со временем я потеряла этот французский утонченный вид, вид Мюриель или Беатрис, Леони