Крысы нашего двора - Юрий Евгеньевич Ряшенцев
Но деньги оказались настоящими. И путь назад Кокорев проделал в состоянии радостного волнения, как будто сбылось наконец-то, о чем он давно мечтал и чего заслуживал.
Крыса ждала Кокорева на том же месте. Кокорев отдал ей сало, предварительно освободив его от обертки, так как правильно рассудил, что крысе так удобнее будет нести шматок. (Когда подсудимый рассказывал, как он отдавал крысе сало, то сделал какой-то короткий, но явственный кивок, не то поклон в сторону воображаемой крысы, поклон, выражающий приязнь и дружбу, так что присутствующим в зале суда, независимо от их веры в показания преступника, очень ясно представился этот момент установления взаимовыгодных торговых отношений между крысой и грузчиком речного порта Петром Кузьмичом Кокоревым.)
Так как продукт, полученный в результате крысиной инициативы, Петр Кузьмич вынужден был по случаю непредвиденности события употребить в одиночку, он, не будучи к этому привычен, проснулся на следующий день с головной болью и сомнением, было ли все это на самом деле или, может, приснилось ему в прекрасном, но бесконечно далеком от действительности сне. Поэтому и радостного волнения, и тяжелых предчувствий — всего хватало в душе Кокорева, когда после трудного рабочего дня он шел в подсобку, шел как на свидание к существу, уже дорогому тебе, но в котором ты еще не до конца уверен.
По дороге его остановил культорг и потребовал принять участие в культпоходе на «Оптимистическую трагедию» в Театр имени Ермоловой, и Кокорев, который боялся, что его вид после вчерашнего произвел на влиятельного общественника плохое впечатление, внес на мероприятие один рубль десять копеек из сдачи, полученной вчера с червонца. Эта процедура отняла у него некоторое время, и когда он, нервничая, вошел в подсобку, крыса уже ждала его на том же месте, на котором вчера остановилась в своем продвижении к сделке с человеком. Из пасти у нее торчал червонец.
Все дальнейшее повторилось в той же последовательности. Но когда довольные друг другом стороны расстались, Кокорев, не будучи пьяницей, а полагая бутылку средством человеческого сближения, позвонил заранее предупрежденному пенсионеру Фахрутдинову, с которым иногда играл в шашки, и они эту бутылку выпили, пригласив третьим Гречушкина. (Все это Кокорев излагал обстоятельно, стараясь быть точным, а над словами «пригласили третьим» задумался, видимо сомневаясь в правомерности в данном случае этого специфического все-таки термина, как правило скрывающего за обходительным глаголом жесткую форму равного денежного участия всех троих: они-то ведь пили на кокоревские, вернее, на крысиные деньги.)
И началась у Кокорева новая жизнь. Вечера его, за исключением потраченного на ермоловский театр, были полны дружбы, умных разговоров и теплого удивления кокоревских приятелей по поводу его щедрости и благоденствия, прямо осведомляться о причине которых они считали неделикатным. Цен крыса либо не знала, либо в ней текла кровь грузинских крыс: сдачи она, одним словом, не требовала. Семьи у Кокорева не было: жена так и померла неродихой, и сетовать на счастливые кокоревские вечера было некому. Приятелей он подбирал для распиву нешумных и от хмеля задумывающихся, прислушивающихся к чужому слову. На работе таких было не много, и он пил в основном с пенсионерами, пил понемногу, ценя благое состояние первоначального хмеля и не идя дальше него. (И в этом месте своего рассказа Кокорев на мгновение остановился, глаза его стали нездешними — он, видно, вспомнил эти вечера, наверно лучшие в его жизни. Может, они казались ему намеком Господа на то, какой могла бы и должна была бы стать жизнь человеческая, если бы не хреноватость, таящаяся в людской натуре, не суетливость и нахальство души, с которыми человек борется мало и лениво. В конце концов, это дело Бога, кого использовать в качестве своего посланца: белокрылого ли ангела с черными кудрями, который в избе крестной всегда глядел на Кокорева с восточной стены, длиннохвостого ли серого зверя, живущего в темном чреве пакгауза, — на все воля Божья…)
3
Головные боли перестали мучить Гречушкина скорее, чем предполагали врачи. Но заикание, появившееся вследствие травмы головы, освоилось в гречушкинском речевом аппарате и грозило остаться навсегда. Однако главная беда была в другом.
Гречушкин, после того как его увезли на реанимобиле, не имел случая проверить, сохранил ли он свои мужские возможности, и ему почему-то казалось, что им причинен ущерб. Правда, он не понимал, как это может быть: где, как говорится, голова, а где… Но страх был. Из трех его соседей по палате неврологического отделения, куда Гречушкина перевели после того, как спасли ему жизнь, один, глубокий старик, лежал без слов и движений и в судьбе гречушкинской участия, естественно, не принимал. Из двух других один Гречушкина успокаивал, а другой поддерживал в нем невыносимые догадки. Тот, что поддерживал страх, был разговорчивей и культурней: кончил приборостроительный техникум и полагал, что разбирается решительно во всех приборах. Он по вечерам, перед сном, доводил Гречушкина до бессонницы рассказами о том, что деверь его после производственной травмы, не имеющей прямого отношения к воспроизводящим потомство органам, «попал в погашение» и теперь страдает от поведения жены, вынужденной — а куда же денешься? — изменять ему с кем попало, включая и его, гречушкинского соседа по палате. Гречушкин, отчасти уповавший на то, что во сне ему может подвернуться ситуация, которая хоть как-то прояснит, сохранился ли он как мужчина, злился и грубил соседу. Но уснуть потом не мог. А если засыпал, сны были короткие, вполглаза, ничего дельного не снилось, и это еще больше пугало больного.
Дело в том, что Гречушкин любил и ценил в себе именно большие мужские способности. Они удивляли его самого. Невидного, а для грузчика так просто слабого телосложения, он тяжелым физическим трудом невольно умерял свои хоть и не растущие, но постоянные потребности. Сейчас же, лежа целыми днями в постели или разгуливая без дела в халате, он вправе был ожидать в себе буйной игры чувств. И, не обнаруживая ее, был подавлен и угнетен. И ненавидел соседа-приборостроителя. Жаловаться на него