Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

с этюдов, я почувствовал себя плохо. Вскоре появился жар и сильная головная боль. Не знаю, как я дотянул до утра. Но утром все же пришлось вызывать «скорую». Осмотревший меня пожилой врач вынес вердикт: больница, причём немедленно. Так я оказался на больничной койке в Бендерской инфекционной больнице. Это были не лучшие для меня дни лета. Холера догнала-таки меня, дав серьёзный шанс задуматься о многом, что прежде находилось как бы на обочине моего сознания. Я лежал один в пустой палате и за неделю моего вынужденного затвора передумал о многом, из того, что не было осмыслено ранее или опрометчиво забыто. Каким-то образом в мои руки попала небольшая книжечка лирических стихов венгерского поэта Габора Гараи, ставшая моим утешением и спасительной панацеей от уныния. Она буквально спасла меня. Дни в моем заточении нудно тянулись, тревожа пугающей неопределенностью исхода. Два раза меня навещали ребята, причём, однажды принесли передачу от Марии. В ней было кое-что из съестного и небольшая трогательная записка. Все это здорово поддержало меня, и вскоре, совершено неожиданно, я был выписан. Так негаданно началась и внезапно закончилась моя бендерская холерная эпопея. Думаю, что Всевышний отпустил мне грехи и сделал так, что худший диагноз не подтвердился, но все же я благодарен Ему за то, что мне пришлось пройти через это испытание, позволившее оценить многие важные вещи… На наших глазах мягко истаивал печальный южный сентябрь, ласковый, но печальный, закрывший перед нами двери туда где, я уже никогда не побываю…

Пройдёт целых полвека, за которые мне суждено будет увидеть много разных удивительных мест на необъятных просторах нашей необъятной советской Родины, будет много встреч и расставаний, настанет роковой момент нашей общей Истории и жизни, когда мать-Родина, породившая и взрастившая нас, будет безжалостно растоптана полчищами новых гуннов, националистов всех мастей и рас, лишенных чувства Родины, сострадания и подлинной любви к Отечеству. Я не смогу уже так легко и незатратно передвигаться по её больному, изодранному телу, но тот печальный сентябрь навсегда отложится на сердце грустной солью невосполнимой утраты чего-то невыразимо, мучительно родного, что мы не смогли сберечь и сохранить, как самое ценное в этом мире… Бесценность каждой, единственной и неповторимой, человеческой жизни… Интуиция меня не подвела – именно на этих прекрасных и вечных берегах, среди этих цветущих яблоневых садов прольётся первая густая кровь братоубийственной войны… И тихий задумчивый Днестр, обагрившись ею, понесёт её до самого Черного моря… Может, потому так и печалилась моя душа, что чувствовала, что навеки прощается с тем, что стало нам дорогим и близким, словно навеки остановившимся временем наших беззаботных радостей и надежд…

Пряча от себя нашу печаль, мы возвращались в Питер в пустом и обшарпанном плацкартном вагоне поезда «Кишинёв – Ленинград»… Так завершилось для меня то бесконечно долгое лето 1970 года, вобравшее в себя двадцатидвухлетие моей незаметной и неприкаянной жизни будущего художника и пока не состоявшегося человека…

Сестрорецк. Хмурый ноябрь 2019 года. Сижу с матушкой. Молчим. Я копаюсь в Контакте и вдруг слышу: «А я еду, а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги», – слова известной песни, написанной Юрием Кукиным на товарной платформе на пути в Горную Шорию в Сибирь… И нахлынули воспоминания. Я вспомнил, как заболел Сибирью…

Когда же это случилось со мной? Когда я заболел этой неизлечимой болезнью к дальним поездкам в Сибирь? Этим я и хочу поделиться с вами, немногие чуткие мои друзья по бунтарскому духу. Я оборвал свои публикации в Дзене, по причине пустой траты времени по чужим канонам… И если вам будет интересно и важно я продолжу их в книге…

Итак, 1971 год. Я – студент 4 курса Академии Художеств… Я уже писал где-то, что учеба в сём творческом ВУЗе не очень была мне по душе, угнетала рутина ежедневных тоскливых, однообразных и скучных заданий по живописи и прочим предметам на нашем графическом факультете. Каноны учебного реализма угнетали меня все больше и больше по мере того, как дело шло к диплому. Идея стать серийным «реалистом» исподволь страшила меня. Иногда узкие холодные коридоры Академии казались мне тюремными, а тесные классы – камерами для приговорённых узников… Наша крошечная группа студентов мастерской книжной графики насчитывала всего 7 человек. Она была интернациональной. В ней учились, кроме меня, один казах – Мадьяр Искаков, одна еврейка – Юлия Вургафт из Одессы (оба давно ушли из жизни), остальные были русскими, бывшими СХШ-тиками: Витя Марков (вскоре выбросился из окна) и три человека из семей художников, из которых мне был наиболее близок Саня Рычков, разделявший мои бунтарские порывы и также склонный к авантюризму. Вот такая компания насельников нашей мастерской-камеры с 3 по 6 курс. Понятно, что с моим характером мне было погано… Но выход нашёлся сам собой. Начиная с 1 курса, мы с другом помимо учебы занялись оформительской работой. В Академии был салон, дававший студентам различные подряды для заработка, нечто вроде сегодняшних бесчисленных контор, плодящих нынешний средний класс и прочих доморощенных олигархов. Довольно быстро мы с моим корешем преуспели в этом деле, появились первые заработанные деньги, иногда немалые по тем временам, а главное – яростное желание проявить себя на этом новом поприще, гарантировавшем твою необходимость для кого-то. Это вдохновляло.

Шёл 1971 год. Я окончил 4 курс Академии. Впереди маячило огромное пространство свободы. В то лето, впервые с начала учебы, не было практики, мы были предоставлены самим себе до самого октября. И мы с Рыкой, недолго думая, впервые рванули в Сибирь. Помню наш первый полет на Тушке («Ту»-104 – дальнемагистральный пассажирский самолёт с реактивным двигателем). Под нами, где-то за Уралом, далеко внизу под облаками, мерещилось необъятное «зеленое море тайги», неведомые нам сибирские города и посёлки, живущие своей неторопливой, незнакомой нам жизнью, голубыми нитями извивались могучие реки: Обь, Иртыш, Енисей… Названия завораживали. Чувство легкого страха перед неизведанным и, вместе с тем, радостного ожидания чего-то значительного, держали нас в возбужденном состоянии. И то сказать – все это было впервые: и цель, которую мы себе поставили, – крепко заработать и привезти в Питер ощутимые деньги, и этот долгий многочасовой полет над облаками, и возможность испытать себя в новой, незнакомой среде и в новых обстоятельствах, и, конечно, увидеть и узнать много неожиданного и нового… Нам, Сашке и мне, каждому было по 23 года, и мы вполне чувствовали свою независимость от оков огромного родного города