Одиннадцатый час - Наталья Александровна Веселова
Никогда не забыть мне той первой ночи после возвращения из леса. Тогда мир словно осветился вокруг меня, и я впервые металась от счастья без сна на своей узкой кровати и строила безумные планы, раскармливала несбыточные, но казавшиеся такими реальными запоздалые мечты. Я вставала, бродила, как чумная, ложилась опять, снова вскакивала; то курила, то глотала корвалол, то бросалась к равнодушному зеркалу или к медленно светлевшему окну…
А в понедельник, когда я, нарядившись в самый любимый свой костюм цвета кошачьего поноса (в другой интерпретации – горчичного) появилась на педсовете и украдкой оглянулась на него как предполагаемого единомышленника, имея в виду просигнализировать ему – мол, вот до чего директриса договорилась – он вдруг впервые не ответил мне безмолвным согласием, а отвел глаза, будто разом отрекаясь от позавчерашнего дня, от всего сказанного и прочувствованного вместе…
И больше ничего не было. Только один сентябрьский день мелькнул и погас, не дав ни отсвета, ни радужных искр. Ничего. Никакого продолжения. Опять те же взгляды и фразы в школьном коридоре. Те же? Нет, он явно стал меня избегать. Никогда больше не заговаривал первым, а на мои слова отвечал после некоторой паузы, как бы решая каждый раз – надо ли? Не ограничиться ли просто отстраненной улыбкой или неопределенным кивком? Я чувствовала, что скоро так и будет, и медленно сползала с ума.
После уроков я не могла теперь идти домой к телевизору, вязанью, книгам и одинокому незатейливому ужину, а бродила по Ленинграду, который именно осенью, в ноябре, и весной, в марте, располагает одним своим видом к попытке суицида. И действительно, однажды мне пришла ясная и законченная мысль – кинуться в Неву с Дворцового моста – туда, где вокруг опор закипала черная, притягивающая взгляд любого возможного самоубийцы вода. Плавать я не умею; и без тяжелого пальто и камня на шее молниеносно пошла бы ко дну, а ледяная вода довершила бы дело, убив меня шоком и избавив от мук захлебыванья…
Все это четко представила я, навалившись однажды во время осенних каникул на гранитный парапет… Была одна загвоздка: как через него перелезть? И я стала холодно планировать, как повернусь к нему спиной, после пары-тройки неудачных попыток на него усядусь, после чего останется только перекинуть ноги и… Позвольте, лучше ведь бросаться не ногами вниз, а головой? Значит, нужно свесить ноги и сколь возможно наклониться вперед?
– Гражданочка, вам не плохо?
Милиционер. Сержант. Из тех, что торчат в той будке, про которую я забыла. Молоденький, добродушный, готовый вот сейчас чем угодно помочь. Берет меня аккуратно под руку, разворачивает, довольно бесцеремонно нащупывает пульс между перчаткой и рукавом…
– Сердце-то у вас, гражданка! Постойте-ка спокойно…
Прислоняет меня, как готовый упасть столб, к парапету.
– Тут вот у меня имеется на такой случай…
Что-то пихает мне в рот – грязными? – руками… Ментоловое… Валидол?
– Под язычо-ок… Под язычо-ок… Вот та-ак…
Мама у него врач, что ли?
Потом бреду по мосту к Бирже. Дождь не дождь, а привычная наша морось, от которой коренному питерцу считается неприличным прятаться под зонтом, ибо это всего лишь «Божья роса»… Но пальто набрякло влагой, черно-бурый воротник стал похож на облезлую крысу… (Да, что-то моя Лизиска уже второй день не появляется; вдруг померла-таки первой?)
Такие прогулки повторяются ежедневно. Я без страха брожу до глубокой ночи, ужинаю в забегаловках, начинаю даже выпивать – в одиночку, худший вид пьянства… И постоянно ищу ответ на короткий вечный вопрос – почему?
Пока, наконец, не нахожу: испугался.
Да, да, просто – испугался!
Не меня, не чувства своего и моего – а того, что все придется начинать – заново. Расстаться с родной иллюзией бытия, когда можно смотреть на жизнь всегда со снисходительно-насмешливым прищуром превосходства, видя и невозмутимо перешагивая мелкое мельтешение презренного мира, усмехаясь на насекомый и всегда бесполезный труд раздутых от самомнения людишек, которые не сегодня-завтра превратятся в попираемую ногами нового скептика жирную черную землю… А войди я в его жизнь – оказалось бы, что все это не то и не так. Потому что Любовь, непрошено вторгшаяся, самим своим существованием на земле опровергает убеждение о незначительности бытия, требует и получает человеческую душу, наполняя ее великим смыслом – собой. Человек, от любви зарекшийся, инстинктивно всегда боится, чуя, что она есть и в любой момент может обрушиться, раздавить и изломать. Меня, как Возлюбленную, уже не сбросить было бы с жизненного счета, не глянуть на меня свысока – так на любимых не смотрят, если это человек, а не кошка!
Вот он и решил, пока не поздно, пока есть путь к отступлению – задушить в зародыше любовь – и тем избежать самому такой же участи…
Перед зимними каникулами я краем уха уловила однажды во время завтрака реплику завуча за соседним столом: «В середине года! Скотина! В какое положение нас ставит!». Ни имени, ни предмета не было произнесено, но я уронила ложку и ни о чем не стала расспрашивать. Идя на работу после каникул, я уже знала: его там нет.
Что оставалось? Проглотить и забыть? Я старалась, я честно пыталась – даю Вам слово. Такое, может быть, удается в двадцать, когда впереди еще тьма-тем возможностей – только не упусти! – но в сорок, да еще когда это случается в первый раз… У меня не вышло.
Жизнь превратилась в ад.
Я механически вставала в семь часов, бесчувственно глотала кофе с парой бутербродов, потом, сдавленная со всех сторон, ехала в подземке на работу; шесть часов без вдохновения тарабанила ненавистные чужестранные слова и выслушивала ответную чушь; в промежутках – жевала, улыбалась, насильственно растягивая резиновые губы, поднимала руку на педсоветах, а потом шла в черный с четырех часов город, где не было ни одного дорогого места… Рассказать, до чего я дошла?
Однажды в воскресенье поехала на ту станцию, где в сентябре все так удачно набрали грибов – и сначала провалилась в лесу в снег по пояс, а потом долго, до полного окоченения, в совершенном одиночестве стояла на деревянной платформе… Трагедия часто оборачивается гротеском. Моя тоже не избежала этой участи. К тому времени, когда я, убедившись, что превращаюсь в кусок замороженного мяса, решила уезжать, электрички, до того исправно открывавшие для меня одной игнорируемые мной двери, вдруг перестали останавливаться на этой станции без названия. Наверное, три, с перерывами минут по сорок, с веселым воем проскочили мимо, я