Румынский рассказ - Эуджен Барбу

разговаривали, он понимал некоторые слова, слышал Ирода и догадывался, что тот крутится около немцев. Разобрал фамилии некоторых односельчан, которых хорошо знал, и понял, что эти люди ушли, а Ирод, примарь, не мог немцам этого объяснить. Зеведей мог бы — столько-то знал по-немецки еще со службы и с той войны, — но ни за что на свете не сказал бы ни слова. Он не был зол на них — еще не был — и не боялся их, хотя слышал их, понимал, что они за ним пришли, что ведут его неизвестно куда. Он считал свои шаги и смотрел на пыль, которая клубами поднималась с каждым шагом. Вдруг он почувствовал, что приближается кто-то, поднял глаза, чтобы посмотреть, что за человек плывет в этом неясном, колеблющемся свете. Он узнал Ику, почтаря, и у него внутри все напряглось от опасения и злости: «Сейчас Ику посмеется надо мной!.. Припомнит мне все подковырки… И письма!.. Вот уж он возрадуется!..» Но Ику ничего ему не сказал.

Не радовался и не смеялся. Сошел с дороги и обошел стороной. Зеведей понял, что Ику очень зол, словно это его конвоировали немцы. «Но чего бы ему бояться?!. Ведь он на свободе… Может туда-сюда шляться…»

— Эй, исполнил? — спросил примарь почтальона. — Был там?.. Нашел их?.. Сказал им?..

— Был, но никого не нашел… Ушли люди… Или попрятались… Не знаю!..

— Это ты им сказал… Ты их предупредил, чтобы бежали, да?

— Ничего я не говорил, никого я не нашел!.. А если бы и нашел тех, к кому ты меня посылал, не сказал бы им!.. А хочешь знать, вот Зеведею, другу Зеведею я бы сказал!

Зеведей вздрогнул и слегка поморщился, будто не хотел поверить этому. Потом, поняв, что Ику сказал это без насмешки, нахмурился и ускорил шаг. Пренебрежение, которое он раньше испытывал к почтальону, улетучилось, сменилось острым и жгучим беспокойством. Он не мог бы сказать сейчас, чего именно ему сейчас так жаль. Они не дружили по вине Ику, из-за его острого языка. Им нечего было делить, они не ругались никогда, но Зеведей, как никто другой, насмехался над почтальоном. У Ику было пять дочерей, слыл он мечтателем, вроде святого. О нем шла молва, что он добрый и сердобольный, терпеть не может потасовок, ни в жизнь не отрубит голову курице. Как считал Зеведей, хуже бабы. Кроме того — отсюда пошли ссоры между ними, — Ику в прошлую войну ни в кого не выпустил ни одной пули, ни одной ведь. Служил поваром, разливал чорбу чумичкой и по капельке «заимствовал» ром от солдатских порций, вот этим и занимался всю войну. В то время как он, Зеведей, воевал на переднем крае и в Тироле, и в Галиции, и однажды один вырвался из казачьего окружения. И если бы война закончилась не так, а иначе, то остался бы на сверхсрочную. Конец войны помешал исполнению этих планов, но привычки, приобретенные за восемь лет под ружьем, остались. Служивый вернулся домой, завел довольно приличное хозяйство и зажил как все, и нередко за чаркой рассказывал под хорошее настроение о своих фронтовых приключениях, о своей храбрости. Особенно щедр на рассказы он бывал перед детьми, приукрашивая при этом события не потому, чтоб казаться более смелым, а стараясь пробудить в детях стремление к геройству, он хотел, чтобы они были мужественными и смелыми, таким и сам он хотел быть. «Без звания домой не возвращайтесь! — говорил он своим детям, когда те уходили служить в армию. — Хотя бы капралами приходите!..» А потом, когда они отправлялись на фронт, он им сказал одно: «Не осрамите меня!» И сыновья — Никулае, Илие, Ионуц — служили достойно, отцу не было стыдно за них; это поначалу, когда они еще не очень-то понимали, ради чего затеяли войну Гитлер и Антонеску. Но потом к службе стали относиться без особого рвения, как и другие, а отец не мог понять, почему сыновья изменились, то ли устали, то ли кое в чем со временем стали разбираться, но ему ничего не говорили. «А я, не вникая в суть дела, все говорил им… Всегда… Им и другим… Но они, неслухи, нет да нет… Покинули меня… А я, что я мог сделать?» Ему надо бы признаться, что он не видел порога, пока не ударился головой о притолоку. «Но разве можешь знать, что будет завтра-послезавтра? — подумал он, чувствуя, что не может избавиться от этого хоровода тяжелых и смутных мыслей. — Какой порог… И где он… Не можешь!.. Но с немцами… с этими, да!.. Все понятно!..»

Войдя во двор примарии, немцы остановились. Зеведей сделал еще несколько шагов, но, услышав резкое короткое «Хальт!», вздрогнул и остановился. И опять рассердился на себя. «Ну и болван ты! Зачем выполнил команду? Ведь ты не солдат… Пусть они сами свои милые команды выполняют!.. Пусть держатся за них… И радуются им, своим собачьим командам… Ведь словно лают, когда говорят… Точно!..» Его охватило чувство горечи. И неожиданно он разозлился, злость неудержимо росла в нем. Он испугался этой тяжелой неохватной злости. «Пусть будет что будет! — сказал он, стоя не шевелясь. — Отступать не стану! Даже если…» Он почувствовал, что кто-то сжал его руку и тянет влево. Думал, что это один из немцев, и поднял руку, чтобы ударить его. Но увидел, что это Ику, и остановился в растерянности. Ику вроде бы хотел что-то ему сказать, но не мог.

— Чего ты? — спросил Зеведей. — Чего ты так испугался? Ведь ты всегда…

Замолчал и опустил голову, ему стало стыдно. Услышал сзади голоса немцев, один из солдат толкнул его в спину. Зеведей даже был признателен немцу, что оторвал его от Ику. Почтальон не смотрел в сторону Зеведея. А Зеведей двинулся вперед, совершенно не задумываясь, где идет, и не представляя, куда ведут. И только когда услышал за спиной скрип двери, огляделся и понял, что привели его в подвал, где уже было несколько человек. Увидел старую цыганку, которая с безучастным видом сидела в углу и курила; огонек самокрутки осветил угол ее рта, и Зеведей определил, что женщина старая, заносчивая. Больше не успел ничего различить. В подвале темно и сыро. Только возле окошка во двор было чуть посветлее. В той части, где находился Зеведей, погреб казался глубже, так душно тут было. «Чей же это был подвал раньше? Попа или