Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

хотя он и не выдерживал никакой критики, мог считаться законченным. Оставалось лишь – всего лишь! – сдвинуть обратно мебель и замести следы бедствия. Маша поняла, что должна допустить передышку и хотя бы взбодриться чашкой чая. Она поплелась в коридор, но там едва не упала от мгновенного ужаса: когда она миновала входную дверь, та вдруг с треском открылась и стукнула, задержанная цепочкой! На миг Маша оцепенела, но сразу вспомнила, что бояться нечего. Она просто успела позабыть о малоприятном происшествии, стрясшемся после ее возвращения домой с выпускного вечера. Когда она вставила ключ в дверной замок, он вдруг, вместо того, чтобы привычно щелкнуть, начал гладко проворачиваться, не срабатывая. Драгоценные полчаса ушли на тщетную борьбу, после чего Маша вынуждена была побежать к соседям. Немногословный дядя Миша долго кряхтел над замком и тыкал в него разными крупными и мелкими предметами, но в конце концов выпрямился, развел руками и безнадежно отер пот со лба.

– Ничего, Маша не сделать. Менять надо.

Маша всплеснула руками:

– У меня другого нет, а покупать поздно!

Дядя Миша пожал плечами:

– Ну что поделаешь, завтра купишь. Я поставлю. А этот попросту взломать придется.

– А ночью! Ночью-то я как?!

Сосед добродушно похлопал ее по плечу:

– За одну ночь ничего не случится: сама подумай, кто в наши хоромы квартиру грабить полезет… А боишься – у нас ночуй. Мы с Петровной потеснимся на одну ночку, делать нечего…

В любой другой день Маша так бы и поступила: шутка ли – ночевать в квартире одной, когда кто угодно может заглянуть, так сказать, на огонек! Но именно сегодня такой благополучный вариант пришлось отмести без колебаний.

– Спасибо, дядя Миша, я перетерплю… Что делать – ломайте.

Через три минуты дверь открылась, Маша скользнула внутрь и накинула цепочку. Стоя снаружи, понять, что дверь не заперта, было невозможно. «Игорь приедет и что-нибудь придумает, – прошла у Маши вполне здравая мысль. – А если не умеет, то действительно дядю Мишу подключим». А сейчас лестничный сквозняк резко открыл дверь, испугав Машу едва ли не до полусмерти. Если б не цепочка, то она, пожалуй, и настежь распахнулась бы. «Когда я отучусь вздрагивать по пустякам? – обругала себя Маша, плотно закрывая дверь и в очередной раз для надежности осеняя ее крестом. – Господь просвещение мое и Спаситель мой – кого убоюся? Господь защититель живота моего – от кого устрашуся?[20]» – теперь дверь была заперта надежнее, чем если б она была бронированной и имела не менее трех замков, включая сюда и "Цербера", и «Невидимку»…

Пока закипал чайник, Маша замочила в тазу тюлевую кухонную занавеску, щедро налив в воду отбеливатель. Вернувшись в кухню, она случайно подняла голову и ахнула: замысловато закрученный ободок белого плафона был полон давней пыли, сора и, кажется, даже дохлых мух! «А вот это – уже настоящий позор для хозяйки! – вспыхнула Маша так, как если б этот позор был уже обнародован. – У Эммы, небось, такого не бывает!» – и она сломя голову помчалась за тряпкой. Маша не знала, что у Эммы есть много интересных вещей, но только не плафон на кухне: она разбила его случайно, эдак полгода назад, и с тех пор хронически забывала купить себе новый, вспоминая про него только вечером, когда включалась болтавшаяся на проводе голая лампочка.

Попив чаю, Маша долго воевала с упиравшейся мебелью, ей опять изрядно досталось от шкафа – «Да что он, дубовый, в конце-то концов?!» – а потом, полностью обессилев, долго понуро стояла под прохладным душем, не чувствуя холода от усталости и возобновившихся душевных терзаний. После этого Маша снова обрядилась в свое нарядное платье, в котором, как считала, блеснула на выпускном балу: учителя обратили внимание и наперебой хвалили, а она краснела и отводила глаза, непривычная к комплиментам. Когда долго не удается сделать комплимент человеку, и он вдруг подает повод, его начинают захваливать настолько усиленно, словно вознаграждая за понесенные убытки по этой части, что порой ставят в настолько неудобное положение, что несчастный успевает двадцать раз раскаяться. Тем более, Маша уловила нарочито громкий шепот директрисы на умышленно близком расстоянии:

– Спасибо нашей Эмилии Цезаревне: хоть чему-то Машу научила.

– Спасибо Эмилии! – громко сказала и Маша глубокой ночью, второй раз сидя у стола с чашкой чая – в новом платье и с распущенными волосами.

А платье действительно подбирала ее первая настоящая – на всю жизнь! – подруга, сумев одновременно и потрафить Машиной скромности, и собственной любви ко всему нежному и изящному… Ее мысли опять вернулись к выпускному вечеру: досадно было вспомнить, как все впечатление испортил тот же Женя Афанасьев, с демонстративным презрением отвернувшийся от учительницы в ответ на ее примирительную улыбку…

– Ах, да Бог с ним! – почти болезненно вскрикнула Маша, отодвигая недопитую чашку. – Не хватало еще, чтоб я позволила испортить мне такой день!

Она посмотрела в окно, будто надеясь углядеть за ним ту самую звезду по имени Полярная. Вот уже два с половиной года, почти каждую ночь, когда не было туч, она обязательно улучала минутку, разыскивала на небе эту маленькую звездочку и слабо улыбалась ей, как подружке, видя в этом как бы залог завтрашнего непременного счастья. Но стояли белые ночи, а сегодня еще собрались облака, да и свет горел на кухне у Маши, так что окно стояло темным, почти как осенью…

Маша недоуменно уставилась на окно: да ведь темным оно казалось оттого, что на нем отсутствовала белая тюлевая занавеска! «Ну можно ли быть такой клушей!» – Маша вскочила и кинулась вон из кухни – стирать занавеску, так и не попытавшись подойти к окну и высмотреть свою заветную звездочку…

Симпатичный беленький теплоходик с двумя дюжинами ошалевших от свободы выпускников на борту не спеша шел вверх по Неве. Отяжелевший от водки, пасмурный Жека Афанасьев примостился на корме с пластиковым стаканчиком в руке. Бутылка торчала у него из кармана выходного пиджака, он периодически вынимал ее, подливал в стаканчик и начинал рассеянно прихлебывать, мрачно глядя на воду, бившую белым ключом за кормой. Он сегодня с самого начала обособился ото всех: не смеялся и не улюлюкал во время торжественного вечера, не плясал на дискотеке и не задирал одноклассниц, а все норовил держаться в стороне, беспрестанно озабоченный чем-то важным и секретным. Поначалу к нему еще приставали, пытались растормошить,