Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

Она разрыдалась, как взорвалась, – без всякой подготовки в виде дрожаний и всхлипываний. Просто закричала, закрыв мгновенно ставшее мокрым лицо руками, и кинулась к окну. Сквозь рыдания прорывалось:

– Я бы сказала… сказала… Если б не знала, что этого нельзя… говорить живому человеку, пока, пока… пока он не умер… Сказала бы… святой, сказала бы… А нельзя, нельзя…

«Сама ты святая – так из-за чужого горя плакать, да и вообще постороннего мужика в дом пускать», – тяжело подумал Игнат, а вслух вдруг сказал:

– Хотите, я вам считалочку скажу, ее Маша сочинила? – и, закрыв глаза, прочел:

Пояснил:

– Это как раз сегодня, – а потом коротко и страшно хохотнул.

Оля оказалась рядом с ним в тот же миг – он только потом понял, что упала перед его табуреткой на колени:

– Игнат Андреевич, Игнат Андреевич! Вы только с ума сейчас не сойдите! – забормотала она, тормоша его без всякого стеснения. – Я понимаю, что это сейчас очень просто, и может быть даже – нужно… То есть, легче… Но только не сходите… Потому что это нужно – вам… И легче – тоже вам… А нельзя – как вам, надо – как другим… А другим – не надо… Другим нужны – вы… Игнат Андреевич, не сходите сейчас с ума, слышите?!

Он слышал, но остановиться не мог – и так бы, наверно, и скатился куда-нибудь в притягательную бездну, ускоряясь с каждой секундой, если бы им обоим на голову не обрушился гром дверного звонка.

Оля вздрогнула:

– Это Эдик. Он на обед пришел, – и стремглав кинулась в прихожую, не забыв, однако, плотно прикрыть за собой дверь.

Впрочем, Игнат и не вслушивался особо в ее быстрый-быстрый тихий говорок и ответное бурчание мужского голоса. Он знал, что Оля дает ему время придти в себя и, кроме того, избавляет от необходимости мучительного повторного рассказа. В конце концов, это ведь ее муж, и она, конечно, имеет к нему какие-то свои безошибочные подходы. Дверь открылась нескоро, минут через пять – и впустила в кухню ухоженного, благоухающего недешевым парфюмом мужчину в безупречно сидящем костюме дивного серо-переливчатого материала. Он скупо поздоровался, но руки не протянул – вероятно, блюдя в этом отношении какой-то личный строгий отбор, – и безгалстучный Игнат, сторонник удобных свитеров, не попадал в разряд счастливцев, удостаиваемых Эдуардова рукопожатия. Как ни притупило горе общее восприятие мира у Игната, – но он не мог не заметить необычайной неподвижности лица этого человека – это была просто маска какая-то – и полной непроницаемости неопределенно-темных глаз. Эдуард Вадимович неторопливо, по-хозяйски уселся напротив гостя и выложил на стол крупные уверенные кисти – одна на другую. Случайно глянув на них, Игнат вдруг понял безоговорочно: денег не даст, все хлопоты были напрасны, и мордобой, учиненный ему Ариадной, – справедлив вдвойне. Потому что этот мужчина делал себе маникюр – элегантный мужской маникюр с идеально удаленной кутикулой и бесцветным лаком. Он, несомненно, был дельным человеком – но рассчитывать хотя бы на минимальное сочувствие в таких случаях не приходится… Оля садиться не стала – а прислонилась к раковине, беспокойно перебегая глазами с одного мужского лица на другое.

– В целом все понятно, – без обиняков приступил к делу Женин брат. – Про дом этот в новостях говорили, так что мне известно – как и всей стране, полагаю. Теперь что касается моей сестры. Сам я ее практически не помню – так, обрывками, смутное что-то, – но отец мой рассказывал кое-что. Прямо скажем, впечатление по его рассказам у меня сложилось неважное. Личность, судя по всему, асоциальная, можно, даже сказать, криминальная. Поэтому, согласитесь, когда ко мне приходят через двадцать пять лет от ее имени, – то я даже не знаю, что и думать. Прямо скажем, не знаю даже, и верить ли…

– Я не от ее имени: она в коме. Я от своего, – без всякого энтузиазма ответил Игнат – просто нужно же было что-то отвечать.

– А вы ей кем, простите, приходитесь? – прозвучал неизбежный вопрос.

– Никем. Просто знакомый.

– Отлично. Знакомый. Понятно, – и в глазах Эдуарда впервые появилось определенное выражение – точно такое же, впрочем, появляется в глазах девяноста процентов населения, когда этим словом мужчина определяет свои отношения с женщиной, будто само по себе оно уже является не совсем приличным. – А документы у вас имеются?

Игнат молча достал и протянул паспорт, думая, что лучше было бы сразу встать и уйти: с таким дундуком все равно любые разговоры бессмысленны. А ему завтра утром на похороны. И еще сил надо найти для них – и этого никому не понять.

– Так. Но это, собственно, мне ни о чем не говорит, – Эдуард вернул тщательно изученный паспорт.

Игнат поднялся:

– А что вы надеялись там узнать? Впрочем, ладно, извините…

Взять бы, да и сказать ему сейчас: «Ваш отец вам все это время врал, как сивый мерин. А сам он гад такой, каких еще поискать». И чего бы он добился? Еще одной оплеухи? Это бы ничего – только прок во всем этом – какой?

– Извините, Оля, – повторил он уже для нее одной и отвернулся.

Она кинулась к мужу:

– Эдик, как ты можешь? На него только посмотреть – и сразу ясно, что все правда! Давай поможем им! Ведь у людей такое горе!

– Да я что – против? – вдруг покладисто отозвался ее муж. – Господин…э-э… как вас там… Я же не изверг. Но хочу, чтобы все было, так сказать, прозрачно… Вы же и сами, наверное, не отдали бы такую уйму денег первому встречному? Это вот только Оля может, но я же не Оля…

Удивление прорвалось, как зеленый росток сквозь растрескавшийся асфальт: неужели бывает еще на земле такое? Он задержался, пристально глядя мужчине в лицо, – но оно по-прежнему выглядело деревянным.

– Давайте по порядку, – веско начал Эдуард. – Я не отказываюсь помочь сестре, если она в такой ужасной ситуации – сестра есть сестра, какой бы она ни была. Но я хочу быть уверен, что даю деньги именно ей и именно на конкретные нужды. Все нужно подтвердить документально – вы же не