Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова
Эх, Мезень… Мезень… Неужели я пополнил этот выразительный список? Ведь я влюбился в тебя со всей своей молодой страстью. Ты и только ты стала моей первой любовью к Русскому северу… Уж так получилось… Да и имя у тебя красивое… Женское… Давай-ка я запомню этот день нашей встречи – 30 июня 1972 года… и запишу его в свои святцы. Может статься, что лет этак через пятьдесят я вспомню тебя, как первую тихую и беспомощную любовь, но ведь любовь! – и с неподкупными слезами на уставших от мирской суеты глазах помяну тебя как самое-самое, что не по зубам ни времени, ни пространству…
Я часто думаю о странной особенности моего русского «я» – почему это произошло именно со мной… Возникший и выросший в обеспеченной семье крупного чиновника (прокурора) в центре бывшей столицы Российской Империи, я испытывал постоянное томление духа, разрешавшееся в желании новых, неизвестных чувств, словно ожидающих меня вот в таких далеких, обособившихся от всего большого мира местечках: городках, сёлах и посёлках, называемых милым словом «провинция»; я находил в них то желанное утешение, спокойное соответствие моим мыслям и чувствам, моему особому мировосприятию… Откуда такая чувствительность? Поверьте, я побывал за свою долгую жизнь во многих таких «местечках» и, проживая в них какую-то особенную, заповедную часть жизни, находил ту сокровенную правду, то обоснование своей жизни, которое мне было недоступно в родном огромном, перенасыщенном коллективным разумом людском обиталище под названием Питер. Сколько же их было в моей жизни, этих удаленных мест и местечек, в которых я оставил своё жаркое сердце, а вместе с ним и огромную часть своей жизни? Так бывает, когда покидаешь место, где ты был счастлив, покоен, любим… Так, на разрыв аорты, покидаешь любимую женщину, оставляя её с незаживающей раной в любящем сердце… Я испытал это многократно.
Но вернёмся в Мезень, которая по-северному, не вдруг, открыла мне свою потаенную красоту…
Чем были наполнены наши будни? А чем они могут быть наполнены у художника? Мы много ходили по городку, выискивая интересные мотивы для изображения, занимаясь своего рода заготовками на будущее, но чаще хотелось нарисовать с натуры какого-нибудь интересного старика-помора с обветренно-задубевшими чертами вытянутого лица, похожего на Николая Угодника… Я рисовал на бумаге крафт мягким чешским грифелем, получая острое удовольствие от мысли о фиксации чего-то редкостного и неповторимого. Ручаюсь, таких острохарактерных старческих ликов, как на Мезени в тот наш первый приезд, я не видел более нигде, хотя ещё трижды мне приходилось бывать в этих суровых краях… Рисуя здесь стариков и старух, я постоянно думал о том, что рисую их в последний раз. Это было ни что иное, как острое чувство сопричастности тому, что скоро навеки исчезнет, погаснет, как гаснут поздние предрассветные звезды, поглощённые светом наступающего дня… «Людей неинтересных в мире нет, их судьбы, как истории планет», – часто приходили на память эти строки Евтушенко – а тут такие лица и такие судьбы…
Находившись и нарисовавшись за день, мы приходили домой уставшие, скромно ужинали, чаще гречневой кашей с молоком, которую нам варила наша заботливая хозяйка, пили чай и, обессиленные, ложились спать прямо на пол. Он был деревянный, сухой и тёплый, и нам это нравилось – особенно не заспишься. Правда, первые дни мы мучались и не могли заснуть из-за незаходящего солнца, светившего во все окна и не дававшего нам отрешиться, – оставалось только привыкать к этой ночной световой пытке.
Иногда мы устраивали себе выходные дни, перерывы в работе, чтобы выспаться, привести в порядок нашу нехитрую амуницию, просмотреть и обсудить сделанные рисунки. Иногда в наших просмотрах принимала участие хозяйка. Её звали тетя Глаша. Нам было интересно её мнение. Как-то за вечерним чаем из самовара мы спросили её об ее жизни. Она поведала нам довольно печальную историю. Муж погиб сразу после войны на зверобойке, утонув в море. Детей не было, с тех пор – одна. Все близкие давно умерли, где-то выше, на Вашке, живет кто-то из дальних родственников, но они не видятся. На наш вопрос, как она управляется с хозяйством, колкой дров и прочим, только махнула рукой, ответив одним словом: справляемся…
Неумолимое время сохранило в Мезени две деревянных церкви 19-го века, но они, скорее всего, были закрыты, поскольку я не помню, чтобы они посещались, иначе и мы побывали бы там, да и крестов на их куполах я не видел, хотя в каждой избе имелся красный угол с иконами, причём, Никола Морской, главный покровитель поморов, был на самом почетном месте.
На высоких берегах Мезени во многих местах возвышались обетные кресты из старого, пепельного от времени и непогоды дерева – своеобразные опознавательные знаки, служившие ориентирами для плавающих по реке поморов. Интересно было наблюдать и за тем, как полноводная, с быстрым течением река Мезень, дважды в течение суток, повинуясь чередованию морских приливов и отливов, начинала течь вспять, против обычного течения, наполняя своё русло большой водой, что давало возможность заходить в нее крупным судам – для погрузки круглого леса и доски, отгружаемых с расположенного на противоположном берегу реки в посёлке Каменка огромного лесозавода.
Посетили мы и старинное старообрядческое село Кижму, находящееся сравнительно недалеко от Мезени с её характерной старинной деревянной Одигитриевской православной церковью 1709 года постройки. Мы сразу вспомнили её изображённой на картине и рисунках Виктора Попкова, работавшего здесь за три года до нас. Три других старообрядческих церкви были давно разрушены. Когда-то здесь было с десяток ветряных мельниц-столбовок, но время сохранило только две, и то в весьма плачевном виде. Село очень живописно расположилось на высоком берегу правого притока Мезени и поразило нас монументальностью древних почерневших огромных двухэтажных изб, амбаров, большим количеством обетных крестов и общим своим древним обликом. В то время, когда мы там были в 1971 году,