Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

– Не надо варенья, – ответил Эйзен. – В этот раз обойдёмся.

«Обойдёмся чем?» – переглянулась группа. Спрашивать напрямую не решились – режиссёр и так был взвинчен донельзя.

Да Эйзен и не смог бы сформулировать. В голове бродили (или бредили?) смутные желания, одно другого сомнительней.

Ах, как славно было бы взять рецепт «Потёмкина», да и сварганить новый фильм! Библейские сюжеты стали бы опарой, щепотка фактов – солью. Вымесить до однородности, залить в структуру античной трагедии и выпечь на монтажном столе. Сдобрить насилием (погуще) и сладкими эмоциями (для равновесия вкуса). Самый кричащий кадр вынести на афишу. Вот и готово блюдо: История в виде искусства, сработанная по всем правилам кинокулинарии. Извольте угощаться!

Всё это было бы славно, да мало. Эйзен знал твёрдо: нынче он хотел большего, чем просто пересказать Историю. Но в чём именно это большее заключалось – не знал. Это был самый важный его и самый сложный вопрос.

К Истории имелась у него большая претензия. Та оказалась скупа: одарив Эйзена славой, не одарила средством эту славу удержать. Иначе говоря утаила главную тайну – власти над зрителем. И он, художник с планетарным именем, по-прежнему рыщет в темноте и ощупью пробирается к заветному секрету. И более держаться за юбку обманщицы не намерен, а намерен перешагнуть через неё на следующую ступень. Беда только, что не знает, в какую сторону шагать.

Времени для раздумий не было вовсе – на съёмки отпущено всего-то пара месяцев. Эйзен отсматривал натуру: царские палаты, мосты и набережные, Невский и Садовую. Отбирал из народа актёров на эпизоды. Набрасывал бессчётные эскизы сценария. Подписывал сметы и пропуска на съёмочную площадку. Уже снимал, в конце концов. Уже ревел в мегафон с Триумфальной арки: «Граждане убитые, падайте резче – не в постель укладываетесь!» И всё это время – искал ответ на главный вопрос. Не спал, толком не ел, а пил один лишь кофе. И – искал.

Было решено уже очень многое, а можно сказать – почти всё. Какие события будут показаны и с какими героями. Что сюжета в ленте не будет, а типажи будут обязательно. Что некоторые части будут сняты как документальные, чтобы создать у зрителя иллюзию абсолютной правды, а некоторые – как игровые, чтобы воздействовать художественно. Составлены подробнейшие списки реквизита на каждый день, от живых крыс и мускулистых мужиков до скульптур Родена из эрмитажной коллекции. И такие же списки – по типажным актёрам для каждой сцены, с фотографиями. Найдены по объявлениям в газете и сарафанному радио исполнители исторических лиц: пышнокудрый студент – Керенский; зубной врач еврейского происхождения – Троцкий; портовой механик – Ленин… Для иного режиссёра – более чем достаточно. А Эйзен терзался: чего-то не хватало.

Отсняли десятки тысяч метров (хватило бы на пяток фильмов). Потратили семьсот тысяч рублей, с перерасходом сметы чуть не в полтора раза (хватило бы на десяток фильмов). Щедро и искусно сделали дубли (да какие! – массовые, многотысячные, неотличимые от хроники). А Эйзену всё не хватало – консультаций, дублей, денег, солнца днём, электричества ночью… Точнее сказать, не хватало одного: ответа на главный вопрос.

Напряжение от безответности было так велико, что во взгляде каждого – гримёра, зеркальщика и даже ангела с Александровой колонны – начал видеть осуждение: все догадывались – или уже знали? – о его творческой ничтожности и умственном бессилии. Прятаться за маской Главковерха становилось всё труднее. Душа болела, и никакие прежние костыли – ведение дневника или откровенные разговоры с Тисом – уже помочь не могли.

Он сорвал одну смену: орал на инженеров так, что те обиделись и отключили электричество. Сорвал вторую: просто не явился на площадку, потому что «весь день думал о сцене и не сумел её решить». Затем и вовсе попросил Александрова поруководить, а сам лёг в постель и напряжённо пялился в белёный потолок, словно надеясь найти там искомое решение, – сутками, не впадая в сон.

Посовещались и отправили выбывшего из строя режиссёра в Москву – начинать монтаж, пока Гриша с Тисом доработают оставшееся. Дал себя уговорить и даже сел в вагон, но в Бологом зачем-то вышел и вернулся в Ленинград. Отправили повторно – на этот раз в мягком купе и под неусыпным надзором проводницы, которой было дадено за это щедрое купюрное спасибо.

До своей комнаты на Чистых прудах Эйзен так и не доехал – с вокзала махнул сразу в монтажную. Вещи позабыл в поезде, и проводница, бранясь, отрабатывала полученную благодарность, выискивая пассажира по всей Москве, чтобы вручить утерянный чемодан.

В монтажной Эйзен провёл неделю. Работал ночами, а днём спал на кушетке, что стояла в углу для любителей ударного труда. Ел ли что-то – не помнил. (Судя по тому, что Тис и Гриша обитали всё ещё в Ленинграде, кормить Эйзена было некому.) Зато пил вдоволь – воды в кране было достаточно. На седьмой день вышел на свет – не сам, а ведомый двумя санитарами в белом.

Лёля ворвалась в «Метрополь», оттолкнув швейцара, что метнулся было открыть ей дверь. Скользя по мраморному полу, зацокала к стойке портье.

– Где режиссёр Эйзенштейн?

– Третий этаж, налево. Номер…

Окончания фразы не расслышала – уже мчалась к лестнице, затем по ней, ещё пролёт и ещё. Солнце лупило скозь цветные витражи – то ослепляя, то оставаясь за спиной. Каблуки били чечётку по ступеням, цепляясь за ветхий ковёр и выдёргивая нитки.

Отскочил с пути официант, что попался навстречу, – звякнула посуда, едва не упав с подноса.

Ойкнула горничная, прижимаясь к стене.

По ту сторону перил урчала и медленно ползла вверх махина лифта – Лёля обогнала её за пару секунд.

Ещё пролёт, и ещё – и вот уже в глубине коридора маячит высокая фигура Гриши. Лёля бросилась к нему, задыхаясь от бега и не умея выкрикнуть имя, но он обернулся сам и распахнул руки навстречу.

Упала ему на грудь, огромную, крепкую, пахнущую молодым здоровым телом, но спрятаться в объятиях не вышло: Гришины руки были мягки, словно из соломы, – не обняли, а безвольно легли ей на плечи. Он не мог утешить, а сам искал утешения.

– Что с ним? – спросила отдыхиваясь.

Глаза у Гриши – растерянные, как у ребёнка-малолетки. Полные слёз.

– Какая-то историческая слепота, – недоуменно трясёт головой.

– Истерическая, товарищ Александров, – поправляют рядом. – Психогенного свойства.

Лёля высвобождается (не без сожаления) из слабых Гришиных объятий и замечает второго человека – судя по всему, доктора. И ещё людей – Штрауха, нескольких девиц вспомогательного