Друг мой, кот... - Наталья Александровна Веселова
– Замолчи! – вдруг на полном серьезе рявкал он на жену за столом, с ненормальным восторгом наблюдая, как годовалая девочка, вертясь на своем высоком креслице, силится выдавить гукающие звуки. – Ты что, не слышишь – Сонечка говорит!! А ты все квохчешь, квохчешь – тебя не переорешь!
– Встань, корова! – рывком выдергивал он Гостью из кресла, видя, что дочка двумя сильными ручками пихает мать в бедро, намереваясь влезть на ее место. – Не видишь – Сонечка хочет сюда сесть! Тебе лишь бы развалиться – а там трава не расти!
– Опять пирожное жрать собралась? – отодвигал он ее тарелку за чаем, видя, как четырехлетняя дочь, только что лихо умявшая пару корзиночек и бисквит, неодобрительно наблюдает за матерью, робко осмелившейся поднести ко рту только что забракованный дитятком эклер. – А если Сонечка еще захочет? Только и знаешь, что ребенка объедать!
Плоды отцовского воспитания начали сказываться закономерно быстро, потому что вместе с пугающей красотой девочка от кого-то унаследовала еще и крайнюю восприимчивость вкупе с острым живым умом и поразительной памятью. Свою исключительность она осознала едва ли не с пеленок и уверенно пошла по земле сразу прямой и не забавной поступью, эту землю победительно попирая. Да и то сказать: свое право глядеть на мир с насмешливым прищуром превосходства, лишь пользуясь по мере надобности мелкими окружающими людьми, она читала не только в глазах дуреющего в ее присутствии брутального отца, но и в глазах тех, кто навсегда состоял для нее в ранге презренной прислуги – врача в детской поликлинике, у которой на приеме тряслись руки от восхищения, воспитательницы в саду, открыто преклонявшейся перед девочкой в присутствии всех остальных, совершенно неинтересных ей детей, соседки по площадке, застывавшей с открытым ртом при виде царственного прохода невозмутимой девочки Сонечки, молодого знакомого милиционера-курсанта, инстинктивно отдававшего ей честь… Мать? Ну что ж, мать пока приходилось терпеть в злорадной надежде когда-нибудь поквитаться…
Гостья оставалась единственной не сдавшейся особью в окружении собственной дочери Софьи. С завидной регулярностью она обрушивала на своего мужа темные грозы справедливых упреков:
– Ты кого растишь?! – со слезами кричала она. – Ты же сволочь растишь – показательную! Отменную!
– Не сметь так о моей дочери! – бурым медведем рычал он в ответ.
– Это и моя дочь тоже! – отбивалась жена. – У меня на нее столько же прав, сколько и у тебя! Даже больше, потому что я мать, а ты всего лишь отец! И я не могу смотреть, как ты калечишь ее личность! Имей в виду: если будет так продолжаться, то я подам на развод и через суд отберу ее у тебя! Не позволю превратить ребенка в тупое красивое животное!
– Тупое животное здесь только ты! – ревел муж. – Только вот не красивое, а уродливое! Потому и бесишься – исключительно из бабьей зависти и ревности! Если бы мне перед выпуском не нужно было хоть на черте жениться – ты бы в девках померла! Сейчас и подавно – кому ты нужна! А она красавица, и у нее в ногах тысячи мужиков будут ползать! Тысячи!
– Они уже ползают! – язвительно кидала Гостья. – И один из них – ты! На себя со стороны посмотри, срам-то какой! Ну уж хватит… Все… Разводимся на фиг…
Он подскакивал к жене с белым лицом и страшными глазами и шипел:
– Только попробуй… В тот же день сдохнешь… Лично застрелю… Лично…
Это он гипотетически мог, потому что Сонечка превратилась в гиперидею «фикс» для своего не удовлетворенного жизнью отца, не сумевшего реализовать главное жизненное начинание: уже через несколько месяцев после рождения дочери полк, к которому принадлежала и странная таежная точка, был предательски расформирован, а офицеры с нищим пайком в зубах отправлены в принудительный отпуск без содержания… Он уволился из стремительно рассыпавшейся армии, думая, что уходит на самое короткое время, лишь пока страна не опомнится, – и осел в опасном, но родном Петербурге девяностых, выбрав себе профессию, не заставлявшую, по крайней мере, расстаться с казенным оружием, без которого он и вовсе чувствовал себя омерзительным гражданским кастратом… Соня стала отрадой, единственным лучом ослепительного света в поганой его жизни, и она же крепко удерживала его в ней крошечными своими ручками. Не она – может, давно бы ствол в рот вложил, на новую Россию наглядевшись. Не пришлось ему повоевать за Родину, как сызмальства мечталось. А вот за Соню убил бы, не задумываясь. Приспело бы жену – и ее тоже. Глупа была непроходимо, как все бабьё, а это чуяла. Края не переступала…
Но переступить однажды пришлось.
Гостья категорически отказалась подчиниться требованиям мужа стать пожизненным бесплатным приложением к своей дочери и провести рядом с ней в качестве покорной няни все часы и минуты до поступления той в школу. Снова, бледнея от гнева, она грозила разводом и судом – и только тогда муж выбрал платный почти приличный садик, куда отвел однажды девочку, рыдающую навзрыд. Пришлось скрепя сердце рассказать ей правду: это эгоистичная мать, думающая только о своей никчемной персоне, выгнала доченьку из дома к чужим людям, а ему, неутешному по этому поводу отцу, приходится до кровавого пота трудиться каждый день, чтобы кормить и наряжать свою любимую Сонюшку…
– Убей ее, папа! – заходилась в крике трехлетка. – Ты же сильный! У тебя пистолет! Бах! Застрели!
– Давно бы уж застрелил, – честно ответил он. – Только вот понимаешь, меня тогда и самого застрелят…
Но в детском садике Соне неожиданно понравилось. Она невозмутимо осваивала там новую важную науку должного обращения уже не с наскучившими взрослыми, а с малоизученными до того сверстниками. Роли красавиц-принцесс в шелковых платьях с рюшами и воланами принадлежали ей как само собой с первого дня