Конвой - Торстен Юнссон

— Какой комнаты?

— У которой круглые стены, — сказал он. — Такие бывают в домах престарелых.

— Откуда тебе знать.

— Я много чего повидал, — ответил он и засмеялся.

— Тони, так приятно слышать, как ты смеешься. Ты недостаточно часто этим занимаешься.

— Слышишь машины, — сказал он. — Теперь, кажется, одно подошло еще ближе.

— Это совсем рядом, — сказала она. — Еще одно подходит близко. Смотри, — сказала она и показала на корму.

Следовавшее за ними судно неясным контуром маячило в тумане, рубка сливалась со штевнем, и выглядело это так, как будто очень большой корабль приближался к ним с кормы и шел на таран. Он приблизился еще немного и стал отчетливее, потом начал брать влево и внезапно исчез в тумане, беззвучно. Вместо этого стук машин донесся по правому борту и огромная масса возникла прямо за границей их поля зрения, так, что они различали ее как нечто темное и слышали, как звук их собственного судна, перекачиваемой воды и носовой волны отражается обратно, увеличенный и более реальный, чем когда он доносился прямо от ватерлинии «Барамы».

— Происходит что-то странное, — сказала Кэтрин.

— Просто перестроение конвоя.

— Но в тумане это кажется таким масштабным и необычным. Как считаешь, происходит ли сейчас что-то?

— Я не знаю. Не понимаю, с чего им сейчас начинать перестраивать судна при такой погоде, когда к тому же начинает темнеть.

Соседнее судно по правому борту отстало и внезапно исчезло.

— Это же должны быть наши корабли? — спросила Кэтрин.

— Наверняка.

Потом шум машин всех соседних судов — кроме одного — оказался неожиданно далеко, и выглянув, Боровский увидел, что белая струя Manneken Pis по-прежнему мелькает в воде внизу, почти неразличимая в сумерках.

— Обрати внимание, больше на палубу никто не выходит, — заметила Кэтрин.

— Погода мокрая, — ответил он. — Это подходящее объяснение.

— Нигде не видно никакого света, хотя сейчас он, наверное, везде зажжен.

— Судно затемнено, — сказал он. — Это тоже понятно.

— Но ощущение практически такое, как будто идем через Атлантику в полном одиночестве.

— Ответь мне на один вопрос.

— Yes, Tony?

— А что за вещи ты пишешь в свою газету?

— В основном про политику, — ответила она и не смогла скрыть голосом маленького разочарования.

— То есть ты из тех хладнокровных и проницательных, которые наблюдают за ходом игры?

— Да, я довольно-таки хладнокровна и довольно-таки способна. Это к делу не относится. А ты защищаешься не так талантливо, как тебе кажется.

Она положила руку на его плечо, и ощущение было дружеское и легкое.

— Тони, — сказала она, — I feel so lonesome and I feel so bitchy[102]. Ты же можешь обнять меня.

Тонкую талию было легко обхватить, потом она встала на цыпочки и прижалась щекой к его щеке, и через свой дождевик и ее тренч он почувствовал, как тесно ее живот и бедра прижимаются к нему, и она немного пошевелилась, мягко поведя бедрами так, чтобы он почувствовал, где серединка у песочных часов, вырисовывающихся между ее бедер.

— Прекрати меня целовать, — сказала она. — Это… — она выпустила его и отвернулась к релингу. — Я думаю, ты мог бы мне очень понравиться. Я подумаю.

Он положил ладонь на ее руку и провел по ней от узкой ладони до локтя.

— Подумай, — сказал он.

— Больше ты ничего не можешь сказать?

— У меня проблемы с речью, когда я растроган, — сказал он. — I like you a lot, though[103].

Она посмотрела на него и улыбнулась, и когда он заметил, что в улыбке была только уязвленность, он отвел взгляд.

Не успел он сказать, что хотел, как почувствовал нечто, начавшееся поначалу дрожью в позвоночнике: издала внезапный мощный рев паровая сирена, она задрожала над палубой неожиданно грубо — за все плавание они ни разу ее не слышали — и резко оборвалась.

Затем на несколько секунд стало тихо и они стояли и ждали: закричали голоса; «Барама» внезапно взяла курс направо, наклонив палубу, и тогда они услышали, как с грохотом вырастает из тумана соседний корабль. Он появился, высокий и темный, выше релинга, у которого они стояли, и приближался быстро, неотвратимо, угрожающе, наклонив бок в резком курсе влево с тяжело хлопающими сзади винтами. Потом оба судна стали сдавливаться вместе медленнее и Кэтрин сказала:

— Тони! Может быть, все обойдется.

Теперь от релинга до другого судна оставалось чуть больше метра, и внизу через большие иллюминаторы трюма им были видны бегавшие матросы, и какое-то время суда шли параллельно, тяжело кренясь, голоса кричали друг другу сквозь туман.

Потом «Барама» начала снова выправляться горизонтально и серые клочья тумана вкатились с грузовой палубы соседнего судна и скрыли контуры кормы. Теперь оно исчезло в дымке и им были слышен только отдаленный шум, эхом отдававшийся в тумане.

— Это было чертовски неприятно, — сказала Кэтрин. — Пойдем в салон и поважничаем, расскажем про это.

Боровский стоял и смотрел на темную палубу «Барамы», а потом рот его расплылся.

— Смотри, — сказал он. — Видишь такие четкие следы на палубе, это наши. Мы кружили на месте и волновались.

— Ты нет, — сказала она. — Ты стоял спокойно.

— В таком случае мне пришлось выпустить тебя, — сказал он. — Я об этом сожалею.

— Ты все время держал меня за руку. Пока сохранялась опасность.

— Возможно, — сказал он.

— Давай, — сказала Кэтрин. — Идем теперь в салон и поважничаем.

Они прошли через световой шлюз перед дверью в бар, и свет ламп сильно и мирно ударил им навстречу. Он с удивлением смотрел на нее, быстро бегущую вниз по крутой лестнице.

В углу по-ночному опустелого салона сидит Антоний Боровский. Здесь полутьма, лампы на потолке выключены, и светят только пара маленьких светильников на стене над лестницей в столовую и настольная лампа в углу, где он сидит. Часы рядом со светильниками показывают двадцать минут третьего. Судно едва движется сквозь зыбь, и еще сильнее, чем обычно, ощущается дрожь, расходящаяся по его корпусу от машинного отделения. Боровский сидит и смотрит в пол, уперев локти в колени. В свете лампы на столе сияет красный прямоугольник на обложке журнала, на красном фоне белые прямоугольные буквы: LIFE.

Вдруг Боровский поднимает взгляд, напротив него, за тем же столом сидит одетый в коричневую форму. Он закинул левую щиколотку на правое колено, что-то в этой походной мужественности напоминает Томаса Леклерка, но он похож и на ухоженного и невыспавшегося мужчину на обложке журнала — того, который сидит за письменным столом и помогает великим править[104].

Одетый в коричневую форму