Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

не обошлось: его мгновенно приставили к обслуживанию судна, переворачиванию, обмыванию и прочим прелестям неромантичного ухода за тяжелобольным, а когда пациентка смогла впервые самостоятельно глотнуть, – то и к кормлению. Она даже стала вскоре открывать глаза – но смотрели они пока тускло и бессмысленно, обращенные словно бы внутрь. Но он все равно упорно заглядывал в них и настойчиво звал: «Женя! Это я! Это я, твой Игнат!». Он уже почти понял, чего не хватает всему тому соблазнительному и правильному, что он сможет предложить ей, когда она выйдет отсюда, – и сам старался дотянуться до того, чего, он чувствовал, недостает, прежде всего, ему. Не в ней, оказывается, заключалась главная тайна – а в нем самом…

Раньше он всегда отключал телефон во время церковной службы – но теперь лишь убирал звонок, оставляя вибрацию, которую напряженно ловил. И вот настало такое воскресенье, когда как раз во время пения блаженств его карман зажужжал весенним шмелем, – да и стоял уж бледно-зеленый май, в очередной раз обнадеживая еще живущих. Игнат вылетел на паперть.

– Игнат Андреевич, Женя пришла в себя, – сдержанно-спокойно сообщил ему врач-полковник. – Она спросила у сестры: «Что со мной?».

Дома он тщательно подстриг кудлатую свою бороду, помыл голову, принял душ и надел ярко-синий свитер с белым рисунком, который Женя как-то раз на нем похвалила. Прежде, чем выйти, несколько минут разглядывал себя в зеркало. Сам он не видел никаких внешних перемен, кроме некоторой освеженности и полузабытой надежды в глазах. «Поймет ли она, что я теперь другой? Да и другой ли я на самом деле?» – вслух спросил Игнат давно знакомого, но с каждым годом все менее симпатичного двойника.

Александр Второй поторопился с освобождением крестьян из крепостной неволи, а масоны в лице Авраама Линкольна в то же самое время совсем некстати вызволили негров из рабства. Так считал любимый человек – а Женя удивлялась, что во второй своей жизни всем этим интересуется. «Что он Гекубе, что ему Гекуба?» – что ей тогда, до первой смерти (а теперь она была самым глубоким образом убеждена, что умерла тогда, в самый отвратительный день марта, умерла одна в своей, но чужой квартире, никому не нужная и самой себе противная), что был для нее Царь-Освободитель или вождь непонятной гражданской войны в Северо-Американских Штатах? А теперь, идя теплым дождливым днем по Фонтанке к Аничкову мосту, где предполагалось сесть на плоский речной трамвайчик, под руку с человеком, на пять лет моложе того, которого она знала и полюбила лет двадцать лет назад, Женя слушала его с неослабным вниманием, и было это, оказывается, важным не только в его научных изысканиях, но и в ее, Жениной, частной жизни.

– Представьте себе, что в клетке в зоопарке сидит опасный хищник – тигр, например, или медведь гризли. Жалко вам его? Ведь его заперли в отвратительной дыре самым жестоким и безобразным образом, лишив естественных прав на вольную жизнь в дикой природе. А если жалко – почему не отпираете клетку? Да потому что он вырвется на свободу и устроит кровавую баню прямо в зоопарке – перекалечит кучу народу и сожрет еще парочку детей. А негры, между прочим, в Америку не с неба упали – их привозили из Африки работорговцы. Этот бизнес начался в конце восемнадцатого века, а к середине девятнадцатого достиг полного расцвета. А что такое была Африка в девятнадцатом веке? Ее населяли разрозненные, вечно воевавшие друг с другом племена, где людоедство считалось делом достаточно обыкновенным, а кровавые жестокости казались вообще в порядке вещей. И вот те самые освобожденные черные рабы были, в лучшем случае, родными внуками тех людоедов, а в худшем – и сами в молодости отведали человечьего мяса – перед тем, как были так неудачно отловлены охотниками за рабами. Вы же читали «Унесенные ветром» – не верю, что есть хоть одна интеллигентная женщина, которая бы не читала. А я, хоть и мужчина, но тоже читал. И волосы у меня стояли дыбом. И поверьте, белые младенцы, вздетые на штыки северян, – это далеко не самое ужасное, из того, что их гражданская война принесла с собой. Новые свободные чернокожие граждане охотно кушали тех самых снятых со штыков грудничков. Но очень скоро эти черные мужчины получили равные гражданские права с белыми – мужчинами, я имею в виду, потому что поправка о женском равноправии в конституцию самой свободной страны мира… вы будете смеяться, но не внесена до сих пор. То есть, в то время белая женщина-христианка юридически имела меньше прав, чем черный вчерашний людоед. К чему все эти свободы привели Америку сегодня, мы с вами и обсуждать не будем, мы же культурные люди, имеющие глаза и уши.

Не считайте только, ради Бога, меня сторонником рабства или там какого-нибудь насилия. Как нормальный человек и христианин, я, естественно, против того, чтобы одна тварь, созданная по Образу и Подобию, продавала за деньги, как лошадь, другую, сотворенную точно так же. Но только черного раба следовало сначала… очеловечить, что ли… Ведь на самом деле хозяева не так уж и терзали своих невольников. Да, конечно, гоняли на хлопковые плантации – а что, их надо было в Палату Представителей сразу сажать? Зато всех поголовно крестили, способных обучали грамоте, ремеслам, потом многие откупались на волю. Белые выходцы из христианских стран, ставшие плантаторами, редко прямо уж голодом морили своих рабов – а как бы те иначе работать могли так производительно? А вот что заботились не только о телах, но и о душах, – это исторически доказанный факт. Еще лет сорок – и негры безболезненно влились бы в американскую христианскую культуру – и вся история Америки пошла бы по другому пути. Но там Гражданскую войну вдохновили масоны – им, понятно, мирно и гармонично развивающаяся христианская страна стала бы, как кость в горле. Поэтому, с умыслом включив механизм освобождения несвоевременно, они превратили Америку в агрессивного монстра… Но Александр-то Второй на самом деле желал своей стране счастья и процветания! И свободы для подданных. Взял и освободил крестьян – такой вот широкий жест. И тоже лет на сорок раньше, чем требовалось. В девятисотом это и так сделал бы гуманный Николай Второй. И царствовал бы всем на радость до глубокой старости, потому что никакая революция при этих обстоятельствах в России была бы невозможна. Темного, практически дремучего человека, в