Голодный прилив - Амитав Гош
Подлинная трагедия размеренной жизни заключается в том, что ее непозволительная роскошь становится очевидной, когда уже слишком поздно. Годами я говорил Нилиме, что пишу в своем кабинете. Она радовалась за меня, ей вовсе не доставляло удовольствия, что она пользуется таким почетом и уважением в мире, а я вроде бы нет. Она хотела, чтобы я стал знаменит как тот, кем она считала меня, — писатель, поэт. Но правда состоит в том, что за всю свою жизнь в Лусибари я не написал ни единого слова; более того, я забросил и другое привычное удовольствие — чтение. Сожаление и раскаяние преследовали меня по этим поводам, по мере того как приближался день выхода на пенсию. Однажды я поехал в Калькутту и обшарил все любимые книжные магазины и развалы — только чтобы осознать, что больше не могу позволить себе покупать книги. Я вернулся в Лусибари с единственным новым томом — «Путешествия» Бернье, той книгой, которую ты так любезно купил для меня.
По мере приближения последнего школьного дня становилось все более очевидным, что другие преподаватели с нетерпением ждут моей отставки, — нет, полагаю, не по злобе, но лишь от желания увидеть, что принесет будущее. Человек, проработавший на одной должности тридцать лет, становится чем-то вроде плесени на стене — все жаждут увидеть, как она пожухнет в ярком свете нового дня.
По мере распространения слуха о моей грядущей отставке я начал получать приглашения посетить школы на других островах. В прошлом я, вероятно, отклонил бы их, но сейчас вспомнил изречение Поэта — «Остановиться значит быть нигде» — и с радостью принимал. Одно такое приглашение поступило от старого знакомого из Кумирма́ри, расположенного довольно далеко отсюда, поездка туда предполагает несколько пересадок на пароме. И я решился.
Наступило утро, и так совпало, что Нилима была в отъезде по делам своего фонда. Предоставленный сам себе, я слишком долго копался, упаковывая джхола[65], которую намеревался взять с собой. Положил одну книжку, потом другую — в конце концов, путешествие предстояло не короткое, нужно было много чего почитать. В процессе я упустил из виду очень многое — расписание паромов, сколько времени занимает путь до пристани и тому подобное. Достаточно сказать, что я опоздал на первую пересадку, а это означало, что и все остальные тоже упущу.
В отчаянии я сидел на бад, когда внезапно в подплывающей лодке заметил знакомого. Много лет я не видел Хорена Наскора, но сразу узнал его коренастую фигуру и прищуренный взгляд. С ним был какой-то подросток, и я решил, что это, должно быть, его старший сын.
Я поспешил вниз с дамбы, окликая их:
— Хорен! Хорен! Подожди!
Когда я поравнялся с ними, он изумленно сказал:
— Саар? Это вы? Я привез к вам своего сына — он хочет поступить в вашу школу.
Я положил ладонь на плечо мальчика:
— Я позабочусь, чтобы он непременно поступил. Но в ответ ты должен кое-что сделать для меня.
— Да, Саар. Что именно?
— Хорен, мне нужно в Кумирмари. Можешь отвезти меня?
— Что же, Саар, да. Для вас что угодно. Садитесь.
Он хлопнул сына по плечу и велел ему самостоятельно добираться до дома. Затем мы, не оглядываясь, отплыли в направлении Кумирмари.
Уже на воде меня осенило, что прошло очень много времени с тех пор, как я сидел в такой но́уко[66], как у Хорена. В последние годы, если мне нужно было уехать с Лусибари — а это случалось довольно редко, — я обычно плыл на пароме и бха́тбо́ти[67]. Отсюда, из лодки, знакомый пейзаж приобретал иной облик, как будто я видел его по-новому. Под тенью зонта я раскрыл одну из книг, которые взял с собой, — томик «Путешествий» Бернье — и, словно по волшебству, страницы открылись на повествовании о его путешествии по стране приливов.
Вскоре Хорен спросил:
— Саар, что вы читаете? Там есть разные истории? Почему бы вам не рассказать их и мне, впереди у нас долгий путь.
— Хорошо, — сказал я. — Слушай.
Эту книгу написал христианский священник, рассказывал я, француз, который приехал в Индию в 1665 году. В те времена в наших краях еще свежи были воспоминания о Чайта́нья Ма́хапрабху́[68], а император Аурангзе́б[69] восседал на троне Моголов. Священника звали Франсуа Бернье, и он был из «шомпродай»[70] иезуитов. С ним было два лоцмана-португальца и внушительная свита слуг. В первый же день в мангровых лесах их одолел голод. Хотя у них и была с собой еда, путешественники опасались высаживаться на берег, чтобы приготовить ее. Они наслушались рассказов о кровожадности местных тигров и хотели принять все возможные меры предосторожности. Потому нашли подходящий песчаный берег и приготовили рыбу и пару цыплят. Пообедав, иезуит со своими спутниками отплыли вновь и гребли, пока не стемнело. Тогда они завели свои лодки в «укромную протоку» и встали на якорь подальше от берега, где, считали они, будут в безопасности от нападения хищников. Но все же приняли дополнительные меры предосторожности, установив дежурство на ночь, и это оказалось большой удачей для священника. Когда пришла его очередь дежурить, ему выпала честь стать свидетелем поистине удивительного зрелища: радуги при свете луны.
— О! — воскликнул Хорен. — Я знаю, где это случилось, они, должно быть, оказались в Гхе́рафи́толе.
— Чепуха, Хорен, — сказал я. — Откуда тебе знать? Это все произошло больше трехсот лет назад.
— Но я тоже это видел, — возразил Хорен. — И все именно так, как вы описываете, — протока рядом с большой рекой. Это единственное место, где можно увидеть лунную радугу, она появляется, когда туман и полнолуние. Но не отвлекайтесь, Саар. Продолжайте рассказ.
— На третий день Бернье со спутниками обнаружили, что заблудились. Они блуждали по рекам и протокам и приходили во все большее смятение, думая, что навеки застряли в этом водном лабиринте. А потом вдруг произошло нечто поразительное. Вдалеке они увидели людей, работавших на песчаном берегу, и направились в ту сторону. Это местные рыбаки, предположили они, которые покажут путь. Но, добравшись до места, обнаружили, что эти люди — португальцы. Они добывали соль.
— Аа! — протяжно выдохнул Хорен. — Я знаю это место. Это по пути к Кедокхали. Там до сих пор люди иногда добывают соль. Мой чоотока́ка[71] однажды провел там ночь и всю ночь слышал странные голоса, которые произносили странные