Пасмурное утро - Цилия Лачева
Холм был пологим. Вал в железном кожухе больно давил на плечо. Что делать — каждый несет свой крест. Где-то над Надкой кошокй промяукала сова. В стороне кто-то рылся в земле — наверно, слепая собака… Деревья и кусты шелестели листвой по-особому, не так, как днем. Она обернулась и увидела поле, а на нем темное пятно — ее трактор. Он остался один, холодный и обезображенный… Вот и кладбище, окошко церквушки освещено лунным светом, словно мертвецы сами служат панихиду. Надка поежилась и, как муравей с большим грузом, поползла дальше по склону холма. Она тяжело со свистом дышала, вздымающаяся грудь напоминала огромный мех дедовой кузницы. Одежда девушки взмокла от пота, плечо ныло, казалось, кто-то стиснул его тупыми зубами… Она поднялась на холм и сразу же увидела машинно-тракторную станцию и мастерскую. В окнах мастерской горел свет, слышалось шипение сварочного аппарата.
К утру она возвращалась на грузовике, у нее в ногах лежал сваренный вал.
На десятый день Надка набила карманы деньгами — кассирша выдала ей всю зарплату двухлевовыми бумажками, и они оттопыривали карманы. Она на быструю руку умылась, вычесала из волос соломенную труху, сменила блузку и платок и вскочила на велосипед. Замасленные рабочие брюки она менять не стала. В эти дни Надка не сходила с трактора больше чем на час-два. Покончив с пахотой, она начала жать — тащила за собой громадный комбайн. Она еще больше похудела от постной пищи (в поле она пыталась одной лишь простокавшей, да огурцами), кожа на лице натянулась — вот-вот лопнет. Рот все время пересыхал, губы потрескались. Больно было говорить и улыбаться. Да ей и не до смеха было, за сутки обменяется парой слов со сменщицей — к все. Работа научила ее быть молчаливой, и она с раздражением слушала болтовню жниц… И сейчас времени было в обрез — отдаст деньги, перекинется несколькими словами с избранником — и снова в поле.
Все эти десять дней он неотступно был с ней, и когда она ждала, сидя в тесной раскаленной солнцем кабине трактора, и когда засыпала в прохладе под звездами, которые падали вниз, как сжатые колосья…
Думала она и о деньгах, из-за которых спина ее не просыхала от пота, а глаза краснели от бессонных ночей. Но на сердце у девушки было легко — эти деньги были благословением, тайным сговором, который соединял их на всю жизнь…
Она нажимала на педали велосипеда, чувствуя усталость от тяжелой работы и звон в ушах. Но на губах у нее играла смущенная и счастливая улыбка, она дышала глубоко, неровно…
Показались желтые стены столовой, возле нее было пусто. Никого не было и на раскаленных солнцем сухих дорогах. Только, поднимая клубы пыли, проехал грузовик, груженный мешками с первым зерном. Около столовой находилась колонка, из которой брали воду, в железном корыте под струей воды охлаждали бутылки с пивом. Надка слезла с велосипеда, поставила его под дерево в тень и с той же напряженной смущенной улыбкой подошла к распахнутой двери. И сразу увидела его русую голову, склоненную над столом. Напротив него спиной к двери сидел щуплый паренек с очень тонкой талией… Нет, кажется, это не паренек. Длинная голая рука потянулась за бутылкой пива… Кудрявая голова склонилась к плечу — красиво, лукаво… Надка много раз видела этот жест — он злил, раздражал ее… Тошо по-свойски наклонился к женщине. Надка отпрянула от двери и пошла к колонке. Подставила лицо под струю воды, даже не почувствовав, какая она холодная… Бородач! Бородач, о котором рассказывала Миче и смеялась, как колдунья, разжигающая печь… Надка села на велосипед, с ее пожелтевшего, похожего на осенний лист лица, стекали капли воды. Эта парочка поджидает ее — а денежки, верно, нужны на свадьбу. Ждут, когда глупая мышь попадется в мышеловку. Нацепили для приманки кусочек брынзы и теперь ждут, что получится. Слез не было, глаза Надки оставались сухими и воспаленными. Она только по-мужски стиснула зубы, а в висках стучало: «Мало ли несчастных случаев… Разве меня заподозрят? А если и догадаются — все равно, для меня все кончено…»
Надка вздохнула — и снова увидела перед собой его белое, нежное лицо. А что если она ошибается? Может быть, деньги все же нужны для его брата, а Миче случайно завернула выпить стакан пива?.. Она ко всем мужчинам липнет…
Надка остановилась посреди дороги расстроенная, полная сомнений. Постояла несколько минут, а потом быстро покатила назад.
Она стремительно поднялась по ступенькам, стараясь выглядеть спокойной. Сердце бешено колотилось, и она, прислушиваясь к тому, что делается у нее внутри, подумала: «Не выдержит сердце, разорвется».
Парень поднялся навстречу Надке, лицо его еще больше побледнело от ожидания и тревоги. Миче тоже взглянула на нее — виновато, покорно, словно кающаяся лиса. «Так точно», — мрачно подумала Надка, словно дело касалось трактора… Она села за их столик, выпила стакан пива и на мгновенье почувствовала зловещую радость от того, что они смотрят ей в глаза, угодливо, дрожа от страха и надежды. Шофер пил пиво маленькими глотками, его рука шарила по столу, пальцы вздрагивали. Надка взглянула ему прямо в глаза и в замешательстве опустила голову — такая в них была тревога и детская мольба. Жалость стиснула ей горло, рука сама скользнула в карман за деньгами. Она вытащила пачку, положила на стол и коротко сказала:
— Ровно сто сорок левов.
Он не потянулся за деньгами, но лицо его просветлело. Миче, мигая, смотрела на деньги, словно те излучали какое-то сияние. Она повернулась к Надке и сказала весело, угодливо, заискивающе:
— А осенью будешь у нас шаферицей… Ты для нас самая близкая…
Шофер смущенно смотрел в сторону и молчал.
Больше оставаться здесь было незачем. Надка встала и пошла к двери, стараясь всем своим видом показать, что все, что она для них сделала, сущие пустяки.
— Какая она хорошая, — сказала Миче ей вслед, стараясь, чтобы голос ее звучал искренне.
Ее жених задумчиво, напряженно смотрел на деньги. Его молчание не понравилось Миче. И она поторопилась добавить:
— Хорошая, только никто замуж ее не