Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

Коробка под кроватью

Ты родился еще до того, как Элвис выпустил первый хит. И умер раньше, чем Фредди выпустил последний. В промежутке ты сделал тысячи снимков. Ты фотографировал, как министр наблюдает за толпой дикарей, которые в 1983-м[7] убивали тамилов и жгли их дома. Ты делал фотопортреты журналистов, пропавших без вести, и исчезнувших активистов (в тюрьмах их связывали, засовывали в рот кляп, убивали). У тебя есть зернистые снимки, на которых некий майор, полковник «Тигров» и британский торговец оружием — узнать их легко — сидят за общим столом и пьют кокосовую воду из одного кувшина.

На твоих пленках остались убийцы актера и сердцееда Виджайи[8] и крушение самолета Упали[9]. Ты держишь эти снимки в белой коробке из-под обуви вместе со старыми записями Элвиса и Фредди, короля рок-н-ролла и лидера группы Queen. Под кроватью, на которой спят кухарка и водитель твоей аммы. Если бы мог, ты сделал бы тысячи копий каждого кадра и расклеил по всему Коломбо. А может, у тебя это еще и получится.

Трупов ты навидался более чем достаточно и всегда понимал, куда улетают души. Туда же, куда пропадает пламя, если его задуть, туда же, куда девается произнесенное слово. Мать и дочь, погребенные под завалами кирпичей в Килиноччи[10], десять студентов, сожженных на груде покрышек в Малабе, фермер, которого привязали к дереву его же кишками. Их души никуда не делись. Были — и нет. Так и все мы исчезнем, когда в наших свечах истлеет фитиль.

Ветер подхватывает тебя и несет, мимо проносится мир со скоростью рикши, мелькают фигуры, лица, одни напуганы сильно, другие нет, почти никто не касается ногами земли. Тем, кто считает, будто в Коломбо слишком много народу, ты можешь ответить одно: это вы еще не видели, сколько в нем призраков.

— Ты с ним?

Этот вопрос задает старик с носом крючком и глазами — стеклянными шариками, путешествующий тем же ветром. Голова его не на плечах, как водится у голов. Он прижимает ее к животу, как резиновый мяч.

— Не надо, сынок. Иначе застрянешь здесь.

Ты минуешь макушки деревьев и бока зданий, старик сообщает, что провел в Междумирье больше тысячи лун.

— Что такое Междумирье? — интересуешься ты.

Старик говорит, что был учителем в Кари-колледже и каждый день ездил из Котахены в Бореллу[11]. Одежда его — окровавленные лохмотья.

— Вы попали в аварию? — уточняешь ты.

— Не надо хамить.

И поясняет, что призраки донашивают то, в чем ходили при жизни: всё лучше, чем голыми.

— В брошюрах на стойке написано, что мы облекаемся в свои грехи, травмы и вину. Но вот что я понял за тысячу лун: учуешь дерьмо — не глотай его.

Он помнит тебя по политическим митингам, ты отвечаешь, что на митингах не бывал, он уличает тебя во лжи. Говорит, что ты сфотографировал его обезглавленный труп, а имя его в подписи не упомянул. Что газеты назвали его смерть «политическим убийством», а это неправда.

— Большинство политических убийств не связаны с политикой, — настаивает он.

Существо в плаще с капюшоном стоит на крыше и наблюдает за вашей беседой. Ты не видишь, как оно несется по ветру, но оно всегда опережает тебя.

— За ним пойдет только тот, у кого глупость в крови.

Ты смотришь на свою окровавленную рубашку, но не можешь придумать ответную остроту.

— Он тебе наобещает всякого, а потом обманет.

«Точь-в-точь как все парни, с которыми я целовался», — думаешь ты, но молчишь.

— Он обещал поймать моего убийцу. Тот как раз купил себе дом на мои деньги. Но это другая история.

Люди внизу похожи на муравьев, если бы муравьи были туповаты и неуклюжи. Ты ловишь ветер, мертвый воздух Коломбо овеивает твои ступни.

Голова старика подмигивает тебе из-под локтя.

— Ты верил во что-то?

— Только во всякие глупости.

— Типа рая?

— Порой.

— Я не верю тебе.

Ты пожимаешь плечами.

— Ты, наверное, думал, что загробная жизнь как в рекламе «Эйр Ланка»? Золотистые пляжи, слоны в попонах, сборщики чая улыбаются в объектив?

Прав старик, ты действительно лжешь:

а) ни во что ты не верил,

б) ты его помнишь.

Школьный учитель участвовал в выборах в совет провинции, но родной брат-гангстер заказал его убийство и выиграл выборы. Когда ты фотографировал труп учителя, от лица почти ничего не осталось, но ты все равно узнал его.

— Ты думал, в загробной жизни будет молоко, пальмовый мед и девственницы-минетчицы? Или все-таки тайны, загадки и вопросы, которых не следует задавать?

— А знаете, почему заблудшие так мечтают о девственницах? — Ты повторяешь одну из глупых теорий ДД и торопишься пошутить: — Потому что, даже если вы в постели не очень, девственнице сравнить не с кем.

Ветер несет тебя в вихре над парапетами и крышами автобусов. У мира размытые контуры, краски там, где их быть не должно, и призраки повсюду, куда ни глянь. Фигура в черном скользнула над гладью озера Бейра и приземлилась, точно ворона, на камень у входа в храм. На камне вырезан слон, преследующий корову, а та гонится за павлином по кругу времен. Мусорные пакеты хлопают, будто крылья, по резному бетону. Фигура остановилась, сложив руки на груди, и не сводит с тебя глаз. Делает жест, который тебе непонятен.

Твой спутник-старик наблюдает за тем, как ты рассматриваешь парня в черном. Ставит свою голову на ключицу. Фигура в плаще поворачивается к вам спиной и летит к берегу озера. Янтарные искры рассвета превращают поверхность озера в зеркало. Изогнутые ветви и офисные здания любуются своим отражением в водной ряби.

Старик вздыхает.

— А может, ты представлял себе загробную жизнь как комнату пыток? Где чувствуешь себя мирным жителем между бомбами государства и минами «Тигров»? Где тебя словно избивают палками за твою фамилию? Ад вокруг и действует в эту самую минуту, когда мы с тобой разговариваем.

Он ставит голову на плечо, поворачивает ее, как перископ.

— Я-то, конечно, не верю ни во что. Ни в ту загробную жизнь, что есть, ни в ту, которой никогда не было. С чего бы ей быть? Почему не может быть ничего? В небытии смысла куда больше, чем в раю, перерождении или когда ты снова и снова проживаешь одно и то же унылое говно. — Он наклоняет к тебе голову. — Чего я не ожидал, так этой кровищи.

— Кто этот парень в плаще?

— Коммуняка из ДВП. Умер, а все равно болтает о революции. Очередной убитый убийца. Не