Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
И, наклонившись, потихоньку —
«Moïse prenait de l’âge,
mais aussi l’apparence. Les banquiers ses contemporains, qu’il avait dépassés à trente ans en influence, à quarente en fortune…»[10]
— Дай я положу сверток между нами, — попросил Хуан. — Толстуха, слева от меня, того гляди, раздавит кочан.
— Давай сюда капусту, — сказала Клара и потянула на себя пакет (бумага зашуршала, Андрес Фава обернулся и скорчил им рожу).
В воцарившейся наконец тишине голос Чтеца лился негромко и без нажима. Клара вдруг вспомнила:
— А что он делал?
— Кто?
— Абелито в кафе.
— Не знаю. Наверное, искал тебя.
— A-а. Но ищет меня он там, где меня нет.
— Именно поэтому, — сказал Хуан, — и ищет.
— Замолчите, — заворчал Андрес. — Стоит вам появиться, все катится к черту. Я отвлекаюсь, понимаете? Мозги выключаются.
«Абелито, — подумала Клара, дружелюбно глядя на, пожалуй, слишком тонкую шею Андреса и безжалостно внимательно — на перманент, так портивший Стеллу, которая, конечно же, сидела рядом с Андресом. — Действительно, ищет меня там, где меня нет и где никогда не было. Бедный Абелито».
Стелла медленно засунула руку в карман Андреса. Совсем нелегко засунуть руку в карман брюк, не своих, а мужчины, сидящего рядом. Андрес с дурацким видом поглядывал на нее искоса. Самое смешное, что носовой платок был совсем в другом кармане.
— Мне щекотно.
— Дай платок, я высморкаюсь.
— Поплачем вместе, дорогая, но платка у меня нет.
— Нет, есть.
— Есть, да не про вашу честь.
— Противный.
— Сопливая.
— Просил потише, — сказал ему Хуан, — а сам поднимаешь шум из-за платка. Уважайте хоть немного культуру. Дайте послушать.
— Вот именно, — сказал толстяк, сидевший справа от Стеллы. — Уважайте хоть немного.
— Совершенно верно, — сказал Хуан. — Именно это я и говорю: уважайте хоть немного.
— Вот именно, — сказал толстяк.
Клара слушала: «Eglantine entrait, et redonnait subitement leur rialité, pour les yeux do Moïse emu, au taupé et au Transvaal»[11] —
и оценила умение Чтеца минимально пользоваться жестами. «Я бы на его месте вовсю размахивала руками, — подумала Клара, — а Хуан, читая мне заметку из “Критики”, может опрокинуть стул». Она совсем отвлеклась и уже не способна была сосредоточиться (она решила, что потом прочтет книгу сама, как собиралась прочесть столько книг, которые так и не прочитала), а потому принялась снова разглядывать спину Андреса, волосы Стеллы, ничего не выражающее лицо Чтеца. И удивилась, обнаружив, что ощупывает пальцами пакет, словно насекомое скользит по холодной морщинистой поверхности кочана. Она поднесла пальцы к носу: пахло влажными отрубями, и дождливым днем в комнате с пианино и мебелью в чехлах, и спрятанным в шкафу альбомом «Для тебя».
Хуан оставил кочан на ее попечение и, дождавшись паузы, подсел к Андресу слева. Теперь они могли разговаривать, не мешая толстяку, потому что толстяк занялся разговором с сеньорой, судя по внешности, пенсионного возраста, в лиловом платье.
— В один прекрасный день она всерьез исследует содержимое твоего кармана, — сказал Хуан, — и обнаружит, что у тебя мало общего с Чарлзом Морганом.
— Инспекционная проверка, че, — сказал Андрес. — Ну, что нового?
— Все по-прежнему. И вы, Стелла, хороши, как всегда.
— И вы все такой же, — сказала Стелла. — Все приятели Андреса, как один, лгуны и бесстыдники.
— Ну, просто очаровашка, — сказал Хуан Андресу. — Уверен, ты не понимаешь, какое сокровище тебе досталось.
— Не скажи, — ответил Андрес. — Я, как никто, умею ценить достоинства и очарование Стеллы. Я уже исписал несколько тетрадей хвалами в ее адрес, и когда-нибудь потомки узнают, чем для меня был этот город благодаря Стелле.
— А вы пишете, молодой человек? — спросил Хуан. — Как замечательно. У вас большое будущее.
— А вы, юноша? Не пишете? Это очень печально, поверьте.
— О, не беспокойтесь, молодой человек. Я тоже пишу. В нашей интеллигентской среде пишут все, буквально все. А до меня дошли слухи, что вы ведете что-то вроде дневника, и мне бы хотелось его как-нибудь полистать, если вы не против.
— Ты уже говорил об этом, — сказал Андрес. — Но это не дневник, а скорее ночник — пишется ночами.
— Вы слышали? — сказала Стелла. — Похоже на сирену.
— Это и была сирена, — сказала Клара. — Да такая, что пробуравит звуконепроницаемые перегородки нашего богоспасаемого Заведения.
— Мифология кончается, едва соприкасается с грубой реальной действительностью, — сказал Андрес. — Лично я предпочел бы пойти поболтать куда-нибудь, где можно, не стесняясь, использовать свои голосовые связки. Стелла, обожаемая, ты не рассердишься, если мы прервем твое интимное общение с литературой?
— Осталось каких-нибудь пять минут, — заныла Стелла, легко путавшая факт присутствия с пользой, которую можно было из этого факта извлечь.
— Пять минут — раз плюнуть, — сказал Андрес. — К тому же Клара не дает слушать, шуршит бумагой. Невероятная штука, че, как люди преклоняются перед этой так называемой художественной литературой. Однажды вечером в лунапарке на боксерских рингах я видел одного, который между раундами успевал прочитывать пару страничек Ясперса.
— Я не собиралась мешать тебе, шуршать бумагой, — сказала Клара. — Это все он, купил овощ и отдал мне на попечение.
— Я не хочу, чтобы его раздавили, — сказал Хуан. — Итак, я сказал, перед тем как наш разговор грубо прервали, что не имею ничего против того, чтобы ты дал мне почитать твои последние эссе. Я высокого мнения о твоих литературных опытах и, кроме того, смиренно следую предначертаниям судьбы: читаю чужие жизни и умозаключения. Именно так было с Абелем. А вот с Кларой гораздо хуже: она высказывает умозаключения устно, напрямую, как говорится, от производства к потребителю, без посредника. И самые, представь себе, интимные подробности. У мамы четыре зуба — вставные, брат — счастливый обладатель пластинок Синатры. Зачем мы ходим в Заведение? Лучшие