Румынский рассказ - Эуджен Барбу
Милый Михай, получили письмо. Из него видно, что ты приезжаешь в субботу. Будем ждать на станции. Михайку с собой возьму, он как узнал о твоем возвращении, места себе не находит. Ночью просыпается, посмотрит вокруг и спрашивает: папа приехал? Нет, говорю, но в субботу обязательно. А теперь требует чтобы я его на станцию взяла. Приезжай, Михай, очень ждем тебя, и будь осторожнее. Теплое пальто надень и не забудь из вещей чего-нибудь. Собери свои рубашки, пересчитай хорошенько. Михайка просит привезти ему губную гармошку. А то здесь у нас не купишь, а он очень хочет играть на гармошке. Ну, больше писать ничего не буду, много у меня дел в селе. Побежала. В субботу ждем тебя на станции. Под вязом. Если будет много народу, ты тогда громче кричи: Аннушка, или Михайка! Мы сами к тебе подойдем. Целуем тебя, Аннушка и Михайка.
Перевод (с венгерского) Г. Лейбутина.
Петре Сэлкудяну
(р. 1930)
В ОЖИДАНИИ
Уже три года, как Амалия не получала ни весточки. Даже от односельчан, которые по разным делам ездили в Клуж, мало что узнала она о сыне. «Твой там за главного в Совете, Амалика, трудно к нему попасть». И от ворот приехавшего женщина возвращалась радостная и опечаленная. Радостная, потому что сын жив и удостоился чести заправлять хозяйственными делами области, опечаленная, потому что она в тех годах, когда ноги не в силах исполнить желание сердца — самой пойти навстречу своему мальчику. Поехала бы поездом, как Савина, чья хата на пригорке, но до железной дороги часов шесть пешком. Савина молода, у нее не ломит поясницу, а от усталости не встает туман перед глазами. К тому же, упаси боже, чего только не случается в старости. Попадешь в колдобину, сердце схватит, и доживешь до того, что чужие руки тебя схоронят. Без свечи, без причитаний. Дома другое дело, родня в горе найдется, черная одежда в сундучке, и на ней свеча, свернутая змейкой, оставшаяся после смерти матери.
Так и не собралась в дорогу Амалия, все ждала, что сын весточку пришлет, что не может он не приехать, что сын ее не из тех, кто забудет о матери и оставит ее одну на целом свете.
Суббота. Почтовый день в селе. Солнце еще не позолотило купола церквушки. Крадучись заря вошла в хатенку с подпорками, и Амалия встретила ее на коленях перед иконой Пречистой. Добрые глаза смотрят вверх на выдолбленный лик, и все в ней будто поднимается вместе с молитвенным шепотом, обращенным к богородице: «Оживи мой сон, пресвятая, пусть будет письмо наяву». Солнце зажгло цветок пеларгонии в окне и скользнуло дальше, помедлив у единственной фотографии.
Амалия еще три раза касается лбом пола перед иконами, потом с облегченным сердцем подходит к снимку на стене. Берет освященный базилик с карниза и кладет его на дорогие черты. Под лучом солнца семечко базилика отделилось от стручка, упало на белую наволочку.
Как переменился сынок! Пристальный взгляд матери различает лишь вьющиеся волосы и родинку на правой щеке. Лоб, глаза, рот стерлись, стали недосягаемыми для ее глаз. Амалия зажмуривается, так она делает всегда, когда хочет представить его себе. И тогда сквозь завесу век видит родинку. Остальное потом дорисовывает воображение: появляются, проясняясь, глаза, веселые, чистые, как две слезинки, рот, сжатый вечным недовольством, нос… О мамина отрада! И внутреннее волнение настойчиво говорит ей, что сегодня праздник, хотя по старости и не помнит какой.
Амалия торопливо наряжается. На белый конопляный исподник надевает юбку, натягивает жилет и вместо простой накидки набрасывает на голову черный в белую крапинку платок. У нее от сына лишь этот ситцевый платок, и потому она надевает его только по воскресеньям. Но сегодня день не такой, как другие, сон ей шепнул, и сердце сказало, и молчаливый голос ожидания подкрепляет ее веру.
Амалия выходит в сени. Из бадьи берет корм для птицы, но, подумав, бросает его обратно и погружает ладони в корыто с кукурузой. Куры с отрывистым кудахтаньем окружают ее, и она им разбрасывает изжелта-золотые зерна. Будто и день сегодня веселей обычного, и птица не по-обычному резвится, спеша проглотить зерна, и удары дятла с тополя поблизости напоминают песню.
Солнце еще не греет, оно как ласка; дорога еще не пылит, ступни ощущают прохладу, воздух пропитан запахами вспаханной земли и пряностью ромашки.
Амалия на бегу поворачивает засов в дверях горницы и берет со стропил амбарчика веревку для хвороста. Только собирается со двора, как переходит дорогу к колодцу Савета Кулица с пустыми ведрами. Амалия возвращается, возится у дверей горницы, разговаривает с птицами, гонит соседского петуха, который заклевал ее курочку. Потом, притворившись, что не видит Савету, кричит куме, чтоб не выпускала свинью в чужой огород; дескать, люди осторожно идут к мельнице через ее двор, а свиньи топчут грядки с луком.
Савета на улице. Амалия выходит наперерез.
— Встречаю с полными, тетя Амалика, верно, весточку получишь!
— Дай бог, золотые твои слова, Савета…
Савета спешит, Амалия ее задерживает. Чего только не говорит ей! Про то, как Иоан Фыркэ женился на несмышленой Калушеру, про рассаду, погоду; про то, что в кооператив привезли такую-то и такую материю, и… «слышишь, милая, чертов хорек, утащил из-под клушки четыре яйца. Вот те крест, Савета, из-под клушки, а клушка