Карта невидимого мира - Таш Оу

– Дин? Ты с ума сошел.

– У меня есть информация, Маргарет, секретные сведения. У вас что-то затевается, и что-то серьезное. Мне нужно знать, что это такое и не повредит ли оно нашим интересам.

– Нашим интересам? Что это значит? Много лет я доносила тебе на студентов, потому что думала, что ты хочешь как лучше, потому что ты был здесь чужим и эта информация должна была помочь тебе, чтобы ты помог Индонезии. Вот что ты говорил. Боже, какой я была дурой. Если бы мы не были… нет, забудь об этом. Это безумие. Какие у тебя сведения о Дине? Это же немыслимо, чтобы он представлял хоть какую-то опасность.

– Я не могу рассказать тебе, Маргарет, но ты должна мне поверить. Пожалуйста. Просто сообщай мне обо всем, что тебе удастся выяснить. Можешь считать, что я преувеличиваю, но твоя страна нуждается в твоем содействии. Твои соотечественники в нем нуждаются. Мир сошел с ума, и Америке необходима любая посильная помощь, чтобы она могла помогать другим. И не забывай, я делаю все, что в моих силах, чтобы найти твоего друга.

Маргарет промолчала. В ее голове начали было складываться варианты остроумных, язвительных ответов, но тут же забылись. На самом деле ей больше нечего было сказать.

Рука Билла все еще лежала на ее руке.

– Приходи ко мне завтра, – внезапно сказал он, словно в его мыслях всплыло какое-то давно позабытое светлое воспоминание, и его пальцы легонько сжали ее запястье, скорее умоляя, чем угрожая. – Сукарно будет выступать перед камерами всего мира. В этом году его речь на День независимости обещает стать незабываемой. Накал страстей гарантирован. Давай послушаем ее вместе? Я думаю, что смогу организовать нам проход в Президентский дворец – мой друг все устроит. Пожалуйста, соглашайся – это напомнит мне о первых днях здесь, когда мы с тобой слонялись по городу. Ты увидишь своих старых знакомых, и кто знает, вдруг кто-то из них окажется тебе полезен.

Просто откажись, подумала Маргарет. Она медлила. Затаенное волнение в голосе Билла ненастоящее, сказала она себе, ему плевать на тебя, на ваше прошлое и даже на самого себя. Этот человек – актер, обманщик, это часть его работы.

– Хорошо, – ответила она. – Я приду.

Поэт, известный под именем Ханави, писавший о жизни рыбаков и фермеров Пердо и соседних островов, оставался неизвестным в течение всей своей трагически короткой жизни, несмотря на выдающуюся литературную карьеру, продлившуюся всего десять лет: в тридцать два года он утонул. По слухам и свидетельствам очевидцев, которые с тех пор сложились в своего рода квазиисторию, в то утро он вышел в море и его ярко раскрашенный маленький катер отважно вздымался на высоких волнах. Он хорошо знал эти воды (какой школьник может забыть бессмертные строки «И, стало быть, море – моя страна, / Моя земля, небеса мои – / Рокочет в моей крови»?), но в тот день небо было затянуто тучами и все знали, что вот-вот разразится сильный шторм. Большинство рыбацких лодок вернулись рано, но не лодка Ханави. Шторм продолжался два дня, а когда все успокоилось, рыбаки обнаружили, что его катер выбросило на скалы, окружавшие западную оконечность кораллового рифа. Хрупкая мачта была сломана, но парус, как ни странно, остался цел и плавал в прозрачной зеленой воде. Море снова было гладкое как стекло, трудно было поверить, что недавно бушевал шторм. Как ты знаешь, на Пердо это обычное дело, погода меняется так резко и так разительно, что невозможно поверить, что так, как сейчас, было и будет не всегда.

Гибель Ханави, несомненно, поспособствовала созданию образа поэта-романтика, который жил подлинной жизнью народа. Он воспевал суровость и красоту провинциальной жизни необычайно простым языком. Его стихи были свободны от условностей придворной поэзии с ее формальностью и погруженностью в быт знати, его голос воплощал свободолюбие и гордость, какие свойственны самоощущению бедных сельских жителей, а также независимость и самобытность, которые в последнее время ценились все выше, в том числе (а может, и в особенности) в больших городах. Возьмем, к примеру, эти строки из его знаменитого стихотворения «Хартини»:

Слышишь, что это двойной пантун?[34] Ханави берет традиционный фольклорный жанр и обыгрывает по-новому, осовременивая его и придавая ему менее строгий вид, хотя на самом деле важно для нас не это. Важно то, что даже неграмотные сельские жители проникаются ритмами этого жанра. Мы с ним выросли, наши уши на него настроены. И, как ни забавно, он что-то значит для всех нас. Мы понимаем, каково это – быть единым народом, быть свободными в собственной стране.

Так ли уж необходимо в данном случае знать, что Ханави на самом деле родился не на одном из отдаленных островов, а в благополучной семье китайских иммигрантов в Маланге? Он с детства говорил не на грубом наречии Пердо с его смягченными гласными и резкими согласными, а на благородном яванском, а еще на том диалекте, который потом станет стандартным индонезийским, и, конечно же, на голландском, который он выучил в высшей гражданской школе. Дома у него говорили на чаошаньском наречии предков, эмигрировавших из Южного Китая в середине девятнадцатого века. Он действительно сторонился яванской роскоши и предпочитал скромную жизнь на островах, но мог себе это позволить только благодаря богатству и щедрости собственной семьи. Он писал оду за одой о труде рыбаков, но сам не зарабатывал рыбацким трудом – собственно, он вообще никак не зарабатывал. Как думаешь, влияет ли это на искренность его интонаций? Меняет ли наше восприятие его стихотворений? Когда политические лидеры цитируют его строки, чтобы показать, насколько они близки к жизни простого народа, должны мы проникнуться или громко высмеять их?

– М-м, не знаю, – сказал наконец Адам.

Стояла жара. Это был не ослепительный зной, как на