Никто, кроме нас… - Сергей Станиславович Говорухин

— Понимаю. — Леха переключился на икру. — Что-нибудь связанное с распределением ресурсов…

— В этом роде, — согласился Семенов.

Удивительные были у него глаза — пресно-голубые, как вода. Такие глаза не отражают окружающий мир и самопроизвольно закрываются навстречу чужому горю.

— А гитара в доме есть? — спросила Тома.

Семенов поднялся:

— Секундочку.

Он ушел в соседнюю комнату и вернулся с гитарой в красивом кожаном чехле. Расстегнув чехол, аккуратно достал гитару и передал Томе.

Пока Тома подтягивала колки, все почему-то молчали. Запела она неожиданно, плавно перейдя из настройки в аккорд. Запела грустную песенку про Север, с которым, как ей казалось, порвала навсегда:

Тома допела, положила гитару на колени.

— Я не совсем понял, — сказал Семенов, — вот это: про скорбный список павших, кажется… По-моему, как-то, м-м… Хотя пока до наших врачей достоишься — еще десятком болезней заболеешь. Факт. — Он приглашающе засмеялся, но, увидев, что его никто не поддержал, закончил скомканно: — У нас, конечно, в ведомственной поликлинике в этом смысле порядок…

Леха увидел, как заливается краской Женькино лицо.

— Это так, — поспешил сказать он, — для рифмы. Эти самодеятельные поэты понапишут черт-те что, а мы — ломай голову. Ты нам, Томка, больше таких песен не пой.

Тома грустно улыбнулась.

Леха срочно «залатывал» паузу.

— Анекдот вчера рассказали… Жена возвращается домой и застает своего немолодого, обрюзгшего, плешивого мужа в постели с совершенно очаровательной юной любовницей. Она останавливается посреди комнаты и спрашивает у любовницы: «Ну ладно, я — жена. Но тебе-то зачем это нужно?..»

Леха коротко хохотнул.

Дробно посмеялся Семенов.

Женька встала и вышла на кухню.

— Это глупо, Комарик.

— Ну, глупо.

— Тогда зачем?

— Он же ортодокс, Женька…

— Я знаю, — спокойно согласилась она.

Леха подошел к окну, ткнулся лбом в стекло. Обволакивала Садовое кольцо ночная сырость.

— Как ты могла, Женька?

— Зато я бесконечно могла жить по чужим углам, без прописки, без работы… Могла по утрам высчитывать полтинник — ехать мне сегодня на метро или на автобусе, которым хоть и дольше, но можно проехать «зайцем», сэкономить пятак и купить рогалик, а на два — сдобную булочку…

— Но мы сами выбрали такой путь.

— Неправда. Мы выбрали трудный путь, но не такой. Ах, как мы были молоды, талантливы и глупы. Казалось, будет диплом и откроются врата в рай. Вот диплом, вот врата, а вот привратники, которые по-прежнему пропускают всех, кроме нас…

В комнате Тома сказала Семенову:

— Хотите, что-нибудь еще спою?

— Конечно.

Тома запела щемящую песенку на стихи поэта Заболоцкого про город Тарусу, про прачку, муж которой пошел за водкой, а она стирает и стирает, про петухов и гусей, которые так опротивели девочке Марусе, что глаза бы не глядели, про всю нашу скотскую жизнь.

— Хорошая песенка, — сказал Семенов, — без претензий.

— Леш, Леша… Господи, зачем я тебя встретила?

Он так и стоял, уткнувшись в окно, и она не могла видеть его слез, сползающих по стеклу.

— Он не знает, что у меня есть сын. Правда, Леш, не знает. А я не могу ему сказать. Каждый месяц к маме мотаюсь под предлогом тяжелой болезни… Я привыкла, понимаешь, привыкла есть, пить, спать… Иногда мне кажется, что вот-вот наступит безумие, но вернуться в ту жизнь…

— Господи, — сказал он, — как хочется умереть.

В дверях появилась Тома.

— Пойдем. Скоро утро, — сказала она.

— А где Митя? — спросила Женька.

— Спит.

— Сломался, — неестественно улыбнулась Женька.

В дверях, прислонившись к косяку, Женька сказала:

— Я так привыкла к этой жизни, что, кажется, улыбнись мне сейчас счастье — я не буду знать, что с ним делать. Да и где оно — счастье?..

Она вернулась в комнату. Убирая со стола, застыла с подносом в руках. В слабом свете торшера плыло липкое лицо мужа — он спал, спал, спал.

Ненависть, тоска, безумие рождались в ней и уже не могли умереть.

Они шли пустынным ночным городом. Чистопрудным бульваром, Покровским, Яузским. Молчали.

Вдалеке задребезжали буфера дежурного трамвая.

Лицо вагоновожатой было уставшим и безразличным ко всему на свете.

— Остановки объявлять? — взяв микрофон, спросила она.

Леха кивнул в сторону одинокого пьяного, сжимавшего тугой портфель. Пьяный спал безмятежно, уткнувшись шапкой в стекло и приоткрыв рот.

Вагоновожатая махнула рукой, и трамвай тронулся. На светофоре трамвай резко затормозил, пьяный открыл глаза, строго спросил:

— Ваши билеты?

И снова завалился на шапку.

Трамвай въехал на Устьинский мост.

— Вагоновожатая, — попросил Леха, — останови нам на середине моста.

— Ничего проще, — ответила женщина и потянула тормоз.

И пока Леха с Томой шли по мосту и горланили песни, трамвай тихо следовал за ними.

— Ну и слух у тебя! — поражалась Тома фальшивости его голоса.

— Ничего, Томка, у нас