Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Родной, как была бы полна моя жизнь, если б ты был со мной, но нет, Димушенька, если бы ты занимался капустой и картошкой, разве любила бы я тебя, как люблю теперь?

Хотелось бы, наконец, и полного счастья. Война кончится через несколько месяцев, как я предсказала, помнишь, когда? Проклятые немцы, они еще сопротивляются!

Олечка здорова, много гуляет и хорошо кушает.

Димуша, я хотела с тобой посоветоваться. Если представится возможность сменять комнату на две, не сменять ли? Если будут две комнаты в одной квартире, то у нас с тобой будет отдельная комната. Как ты думаешь?

Дорогой мой, хоть и трудна мне столь долгая разлука с тобой, моим мужем любимым, но я рада, что ты не разделил столь ничтожную участь наших картофельных и капустных героев. Я очень их не люблю. Знаешь, они завидуют тебе. Конечно, не черным дням твоим, какие были у тебя – о них никто ничего не знает – а тому, что ты есть теперь, и что ты там, и мне завидуют. У Васильевского просто лицо перекосилось от зависти, когда я сказала, какие подарки ты мне прислал. Они смешные.

Ну, пока до свидания.

Будь здоров и счастлив. Бог хранит тебя. Много-много раз целую и обнимаю, любимый. Скорей приезжай. Очень жду тебя. Скучаю. Дочка твоя крепко тебя целует.

Твоя горячо любящая тебя жена Тамара».

«10 ноября 1944 г.

Моя дорогая женушка Руша!

Отвечаю на твое письмо от 22 октября, которое получил сегодня.

Вновь порадовался за тебя, за твое хорошее настроение. Жизнь твоя немного наладилась, устроилось все, что доставляло тебе столько хлопот, беспокойства и тайных страданий, которые еще более обременялись мрачным отношением к ним. Заботы, конечно, будут и в дальнейшем, но и они устроятся, как и эти. Все это в целом составляет нашу жизнь, и мы должны находить в себе душевные силы, чтобы бодро идти по ней и тогда, когда радость сменяется невзгодами.

Самое главное, что ты вновь здорова. То же и в отношении здоровья Оли. Получив то твое отчаянное письмо, я инстинктивно почувствовал, что дело вовсе не так плохо, и я даже думал, что так бывает у детей. В общем, я не ошибся. Принятые тобой меры сразу дали результат, и, если ты будешь продолжать этот режим и вести наблюдение, все будет хорошо.

Ты немного запаслась овощами, что мне также приятно узнать. Разумеется, твои хлопоты на собственном огороде вовсе не оправдались, как я и ожидал. Ну, да все равно, лишь бы была картошка тем или иным путем.

Что до денег, то я выслал тебе два раза по тысяче рублей – в сентябре и октябре, аттестат я тебе также выслал к вящему своему удовольствию.

Я ездил в Арад с теми же милыми супругами Рябчинскими, Володей и Линой, и выполнил частично твой заказ. Я вновь купил тебе две пары чулок, с помощью Лины – две комбинации (хотел бы я посмотреть, как ты в них выглядишь), кожаную сумочку и еще что-то из мелочей. Моей маленькой дочке Олечке я купил отличный вязаный шерстяной костюмчик, в комплект входит свитер, длинные штанишки, шапочка и варежки. Все очень красиво, с украшениями, разными там помпончиками и пр. Купил я дочурке и красные бусы, которые она так желает иметь. Увы, мой чемодан, наполненный всякими предметами дамского туалета, менее всего напоминает теперь чемодан сурового воина (какая симпатичная ремарка! – Н.В.).

Вечером 6 ноября у нас после торжественного собрания состоялся грандиозный банкет. Надо было видеть все это великолепие! После состоялся бал, и я в сотый раз пожалел, что не умею танцевать. Но, что ж! Быть может, после войны ты выполнишь свое обещание и научишь меня.

Небезызвестный тебе Игнатьев, автор «50 лет в строю», ныне генерал-лейтенант, пишет, что одним из признаков культуры является своевременный ответ на письма. Как тебе это нравится? Мне очень нравится, и я хочу попробовать претворить это в жизнь.

О себе могу сказать, что я очень занят, но здоров и всем обеспечен. Ты можешь меня поздравить с очередным званием инженер-майора. Наконец-то я надел погоны с двумя просветами. Сознаюсь, что мне это весьма небезразлично. Очень кстати мне сшили новый китель.

Ну, хорошо! До следующего письма! А пока целую тебя крепко и нежно, моя сероглазая женка и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий».

Жизнь явно повернула на лучшее, Димитрий уже инженер-майор, в письмах – добрая ирония, явно убывает трагизм: «Моя сероглазая женка» – раньше он никогда бы не позволил себе так написать, выбиться из вышеупомянутого «высокого штиля».

«2 декабря 1944

Дорогая Руша! Отвечаю тебе на твое письмо от 10 октября. Оно шло что-то долго – полтора месяца вместо обычных 10-12 дней. Прежде всего, мне хочется сказать, чтобы ты больше не волновалась и не переживала за тот инцидент с чулками. Я хорошо тебя понимаю, и я скажу тебе правду.

Мне действительно было неприятно, но не то, что ты оставила себе чулки – нет. Они предназначались, в основном, именно тебе, для твоих ножек, и ты хорошо сделала, что оставила их себе, тем более что 4 пары пропало, а другие необходимо было отдать, и мне было бы жаль, если бы ты осталась вообще без них. Но было мне неприятно слышать твою мотивировку этого действия, которая ни в коей мере не соответствует твоему доброму, чуткому и великодушному сердцу, и потому больно резанула слух. Она прозвучала неблагородно, как-то уж очень обыденно и мелочно. Но, моя дорогая женушка, я хорошо знаю, что ты вовсе не такая, за что я и люблю тебя. Обстоятельства часто портят нас, искажают то, что есть в нас хорошего, и мы должны найти в себе силы противостоять этому. И я знаю и вижу из твоего последнего письма, что ты так и поступишь. Поэтому, повторяю, больше не огорчайся и не волнуйся. Все будет хорошо.

Сейчас половина четвертого. Скоро погасят свет, и потому это письмо будет коротким.

Очень хорошо, что пришел аттестат, – теперь я буду спокоен. Тебе осталось получить еще эту