Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Однако вместо курьера явился чиновник от Наркомпроса – не мелкая сошка, а из тех, что в дорогих бобровых шапках и на служебных авто, – бледный от чувств до неестественно бумажного цвета.

– Троцкий в картине есть? – спросил не здороваясь.

– Как и Ленин, и Керенский, и Зимний дворец, и город Петроград семнадцатого года, – подтвердил Эйзен; он уже понял, к чему клонится дело, и внутренне похолодел. – Сценарий утверждён Главреперткомом.

Лидер левой оппозиции давно находился не только в меньшинстве, но и в опале, растеряв прежние посты и обретя сторонников среди таких же несчастливцев, как и сам. Изгнанный из Политбюро и заклёванный прессой, Троцкий пока ещё числился в партии, более того, по-прежнему оставался символом революции для многих советских граждан. Его присутствие в «Октябре» не оспаривалось никем из заказчиков картины, хотя и было довольно основательно сокращено в сценарии из-за политической обстановки (Эйзену было не внове подрезатьЛьва – и он подрезал, в полном соответствии с заданием).

– Троцкого удалить, – скомандовал бледнолицый. – Всё вычистить, до последнего кадра.

– Товарищ, история – не торт, с которого можно за минуту срезать все розочки из крема.

– А вы попробуйте, – только и сказал чиновник.

И был таков.

Ни о какой премьере сегодня не могло быть и речи – отложили до лучших времён. В Большом театре показали фильмы других режиссёров, Пудовкина и Барнета.

Причины радикальной купюры Эйзен узнает чуть позже. В тот самый день – день десятилетия Революции и всенародных торжественных демонстраций в её честь – оппозиция совершила отчаянный и самоубийственный шаг: вывела своих последователей на альтернативное шествие и с альтернативными лозунгами. Протест закидали картофелем и дровами, сами смутьяны едва остались живы. А политически были уже мертвы: всех исключат из партии, кого-то вышлют из столицы, а кого-то из страны, кого расстреляют, а кто сам пустит себе пулю в лоб, не дожидаясь ареста. Троцкий же с этого дня превратился в политический труп и подлежал полному изъятию из истории. Первую ампутацию предстояло совершить Эйзенштейну.

Что значит вырезать из картины про Революцию одного из двух её вождей – пусть и не главного, пусть изначально и показанного вполне скромно? Это как вынуть из здания несущую стену, когда сам дом уже возведён и даже оштукатурен. Эйзена волновала не историческая правда (в конце концов, история – лишь пластилин для художника), а конструкция фильма. Монтажные фразы были отточены до секунды, эпизоды – идеально уравновешены по длительности, динамике и плотности идей. Невидимая зрителю общая композиция за многие недели труда была приведена к сложному эквилибрическому балансу и стала казаться Эйзену единственно возможной. Теперь же из этой ювелирной сложности ему предлагалось топором вырубить увесистый шматок.

Он завалился на кушетку в монтажной – рыдать в ветхую подушку, пропахшую пылью и дымом, затем спать, а после снова рыдать – и так много часов подряд.

Он пожалел, что слепота его случилась временно и так скоро излечилась. Что Троцкому не терпелось подождать ещё годик-другой с его финальным демаршем. Что рассорился с матерью и не может написать ей подробнейшее жалобное письмо на десяток страниц. Что вообще занялся кино – этим самым зависимым искусством из возможных.

Он дал себе сотню обещаний, и каждое следующее противоречило предыдущему. Оставить кинематограф навсегда. Уехать работать за границу, хоть в тот же Берлин. Добиться-таки встречи со Сталиным, чтобы впредь все сценарии согласовывать лично с главой государства. Уйти в подмастерья – осветители или зеркальщики. Уйти в писатели. Уйти из жизни сразу после выхода искалеченного «Октября» на экраны.

Он бессчётно просматривал своё детище – именно таким, каким создал, без выемок.

Затем сжевал три плитки шоколада для успокоения нервов и принялся за ампутацию.

И двадцать третьего января, аккурат в день, когда Эйзену исполнилось тридцать лет, он сдал картину о десятилетии революции правительству и ЦК. Фильм прошёл цензуру и был допущен к прокату, причём весьма широкому: вышел на ста экранах советской страны одновременно.

А Эйзен в качестве компенсации за свои мучения тут же сочинил статью о том, с каким лёгким сердцем он кроит и режет отснятый материал: раз монтаж предлагает огромное количество интерпретаций отснятого, то мастерство режиссёра в том и заключается, чтобы уметь эти бессчётные комбинации находить и предъявлять.

Идея со статьёй-обманкой оказалась удачной и даже целительной: когда только начал писать – казалось, что кощунствует; а когда закончил – и сам обнаружил в написанном здравое зерно.

По заведённой традиции он отправился в «Художественный» посмотреть на публику. Афиша у входа обещала зрителю революционный боевик и отлично работала: зал – битком. В этот раз Эйзен решил не прятаться за колонной, а сесть в партер, поближе к народу.

– Вы уже видели картину? – спросил у мужичка в соседнем кресле, с удовольствием отмечая про себя и явное пролетарское происхождение соседа, и неподдельную радость ожидания в глазах.

– Не, первый раз пришёл.

– А почему пришли?

– Так я этого режиссёра… – мужичок помялся, складывая лоб гармошкой и что есть сил напрягая память, – …Эйзеншписа – большой поклонник.

– И другие его фильмы смотрели?

– А то! «Стачку» семь раз. «Потёмкина» – девятнадцать. Забористый фильм!

– Чем же вам так угодил этот режиссёр?

Мужичок ухмыльнулся и поманил указательным: наклонись-ка поближе. Эйзен с готовностью приблизил голову.

– Любится после него уж больно рьяно, – прошептал мужичок в самое Эйзеново ухо, обдавая запахом перловки и чеснока. – Зло любится, по-звериному. Словно не я, а кто другой – сволочь какая-то, остервенелая донельзя, – заместо меня мою же жену и любит. Я из кинозала – прямиком домой, к ней. А уж ей-то самой как всё это нравится…

И подмигнул для верности: мол, мотай на ус – дело говорю!

Эйзен захохотал – сначала беззвучно и прикрывая рот ладонью, а затем перестав таиться и во всё горло, фальцетом. Следом подорвался и мужик – этот гоготал низко, ухая и подрыкивая басом.

Двое покатывались со смеху, не умея остановиться, и этим распаляя друг друга, и пожимая друг другу руки, и уже постанывая от надорванных животов, – пока в зале не погасла люстра и со всех сторон сердито не зашикали: товарищи, серьёзный же фильм дают, не мешайте смотреть.

Критика порвала «Октябрь» в клочья. От режиссёра ждали и не получили второго «Потёмкина», и разочарование было нескрываемо. Ругали за всё. За поздний выход на экраны, называя «будильником, который на час опаздывает и стоит на миллион дороже». За зубодробительный монтаж – как «вещь, физиологически не переносимую». За приземлённость подачи столь высокой темы и отсутствие в картине