Избранное - Николай Иванович Наумов

и конторщикам и надсмотрщикам, подвергавшимся в эти минуты припадкам его гнева. Он рассыпал удары направо и налево, не разбирая ни правых, ни виновных, и считал не только ненужным, но неприличным для своего звания извиняться перед невинно пострадавшими, когда выяснялось дело. Рабочие, окрестив его названием «Крутолобый», боялись его. За Василием Никитичем было много дел, которые другому бы не прошли безнаказанно, но, находясь более чем в интимных отношениях с председателем конкурса и имея репутацию хорошего управляющего, он пользовался неограниченным доверием и заступничеством в случае возникающих жалоб.　

Одна неопытность или необходимость отработать забранное гнала рабочих на Г-ий прииск. Василий Никитич никогда не присутствовал при расчётах, предоставляя выносить ропот неудовольствия и нареканий конторщику. Сидя теперь в комфортабельно убранной комнате, стены которой вместо обоев были увешаны коврами, он сверял приисковые шнуровые книги и черновой отчёт о приходе и расходе сумм за летний сезон. Переданное ему желание рабочих видеть его и говорить с ним неприятно подействовало на него. Откинувшись на высокую спинку кресла, он побагровел; глаза его сузились, и большой палец правой руки быстро завертелся около рта. Василий Никитич понял, зачем рабочие желают видеть его и о чём будут говорить с ним. Не сказав ни слова конторщику, он встал, надел вместо халата бешмет, опушённый беличьим мехом, и, опустив в карман небольшой шестиствольный револьвер, постоянно заряженный и всегда лежавший у его постели, вышел в сопровождении конторщика.　

При входе в контору он зачерпнул из ушата, стоявшего у двери, воды в небольшой жестяной ковш и, выпив несколько　глотков, отёр рот и усы рукавом бешмета и взялся за дверную скобу. Но прежде чем отворил дверь, пасмурное лицо его, способное повиноваться воле своего хозяина, приняло совершенно иное выражение. Морщины на лбу разгладились, сжатый рот раздвинулся в улыбку; только глаза совершенно скрылись, чуть прорезываясь из сдвинувшихся век, да яркий румянец выдавал ещё следы недавнего волнения. Василий Никитич, как и все недаром прожившие на свете люди, умел владеть собой и подавлять свой гнев, прикрывая его улыбкой там, где требовали того обстоятельства.　

— Здравствуйте, голуби, здравствуйте! — улыбаясь и потирая руки, приветствовал он молчавшую толпу. И, смутившись, не получая ответа от неё, быстро заговорил:　

— Ну вот, слава Богу, и работы покончили, по домам теперь, на покой к бабам… то-то с голодухи-то, поди, а-а… ха-ха! — сострил он, подходя к решётке. — Ну что, голуби, обо мне соскучились, а? Спасибо за память!..　

— Мы, ваше почтение, всё помним! — ответил ему Ёж, глаза которого заискрились и лицо приняло свойственное ему одушевлённое выражение. — Только вы-то нас забыли!　

— Как же это, чем же я-то забыл вас? Ба-ба-ба… да ты, никак, знаком ещё мне! — вместо улыбки неприятно скривив рот, спросил он, пристально всматриваясь в него.　

— Видались за лето-то!　

— Помню, помню, как бишь тебя?..　

— Ёж, ваше почтение! — подсказал он смело, в упор глядя на него.　

— Да, да, да!.. Кто ж это тебя окрестил-то так, а?.. Ёж… этакого имени и в святцах нет… ха, ха, ха!.. Не поп ведь, поди, а?..　

— Никак нет-с… а уж так, по шерсти и кличку мир даёт!　

— О-о! Да ты говорок!　

— Таёжные дорожки всякую шину вгладь оботрут, ваше почтение!　

— Говоро-ок!.. — протянул Василий Никитич, чувствуя своё неловкое положение и не зная, с чего начать своё щекотливое объяснение с рабочими. — Так что, бишь… зачем вам меня-то, а?.. — спросил вдруг он, обратившись к толпе.　

— Обкроили уж больно, Василий Никитич, покромки-то у вашего суконца широки, нельзя ли поуже, слё-озно мир просит! — ответил ему Ёж.　

— То есть что же это? Я не понимаю!　

— Расчёты-то ваши-с на вид-то гладки-с, да на ощупь шаршавы, пожалуй, и карманы протрут!　

— А-а… да, да! Понимаю! Значит, по вашим покромкам расчёт-то пригнать? — шутливо спросил он.　

— Обоюдное бы дело! Мы для вас радели, а вы об нас!..　

— Сколько кто хочет, столько и дать, а? Так, что ли? — снова спросил он.　

— Обрадовали бы…　

— Знаю, знаю!.. И сам знаю, молодцы, — обратился он к толпе, — что обрадовал бы вас, да не моя воля… Не я хозяин, вы наших дел не знаете! Я ведь и сам понимаю, что если ты… ну как бишь тебя, Ёж, что ли?　

— Ёж… так точно-с!　

— Ну, ты, например, взял бродни из цейхгауза… они стоят рубль…　

— По ихним качествам, Василь Никитич, вся им цена — тьфу!　

— А знаешь ли, что по справедливости-то я должен бы ставить их в счёт три рубля. Мне так и конкурс приказывает, а я ставлю их в два, — на свой счёт рубль принимаю, чтоб только вас не обидеть! Так сколько же этаких-то рублей у меня из кармана выходит?　

— Не наше дело хозяйский расчёт вести! — послышалось из толпы.　

— У хозяев и карман-то, Василь Никитич, толще вековой сосны: есть из чего и к нашему брату снизойти!.. — серьёзно произнёс Ёж.　

— У них тыщи, — снова заговорили в толпе, — а у нас крохи; у них лишнюю тыщу потрясти — горе берёт, а у нас последнюю кроху отбирают!　

— Сказано, что к ихней совести правда, что к сухой лопате песок, не пристанет! Вот ты бы, Василь Никитич, сам поробил, так проведал бы, каково оно! И ты бы заговорил, как у тебя стали бы твоё-то добро обкраивать!　

— Это кто там говорит? Покажись-ка сюда!.. — произнёс, побагровев, Кудряшов.　

— Кто бы ни говорил там, а ты знай слушай да мотай на ус!　

Нижняя губа Василия Никитича дрогнула, рука, сжавшаяся в кулак, упёрлась в решётку, как бы ища опоры.　

— Оно точно, Василь Никитич, — снова вступился Ёж, — по вашим словам, хозяевам расход большой, только, на мой бы ум, за плёвые вещи им бы и убытчиться не след, и мужиков бы не зорить. Ланского году торгующий завёз было сюда товары, так ваша же милость приказали его выпроводить, а он не в пример дешевле брал! Тогда бы, значит, и нам бы льгота, и хозяину без разоренья! — с иронией заключил он, смотря на смущённое неожиданным аргументом его лицо Василия Никитича. — Вот он, зипунчик-то, за лето-то, изволите видеть, окромя как на невод, никуда не пригож, а тоже пятнадцать рубликов