Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт
Акт IX
Людвиг и Вилли теперь предприниматели. Ходят по доходным домам Нойкёльна с большими мешками, звонят в квартиры и говорят: «Платим до двух марок за старую обувь». Бедняки, для которых даже грош и то деньги, охотно избавляются от хлама, который всё равно нельзя носить. Вчера Вилли с Людвигом на восемь марок приобрели двадцать девять пар туфель, ботинок и сапог. Подлатали их, почистили и сегодня продали старьёвщикам за двадцать две марки с четвертью. После работы мальчики вернутся… домой! Не в спальный зал воспитательного учреждения, не в ночлежку и не в чужой гостиничный номер, а в собственную комнатку. Они сняли её на двоих — ничего, что в подвале. И ничего, что обставлена она совсем скромно, если не сказать убого. В той жизни, которую ребята вели недавно, им приходилось то голодать, то обжираться. Теперь более или менее верный кусок хлеба, поедаемый после трудного дня за столиком, придвинутым к продавленному дивану, радует их больше, чем пиры за счёт прежних клиентов. В честь первого снега мальчики купили со своих барышей два апельсина и смотрят на них благоговейно, как на какое-то чудо. Людвиг и Вилли с трудом верят собственному счастью, похищенному у жизни, которая настроена против них, у государства, которое «в профилактических целях» решило упрятать их за каменную стену до достижения ими двадцати одного года. Краденое счастье — это так сладостно и вместе с тем так страшно…
Канун Рождества. Добродушная пожилая хозяйка пригласила Людвига и Вилли отведать штолле-на. Они сидят, торжественные и умилённые, как Святое семейство в бумажном вертепчике. Включено радио.
В любимой забегаловке Кровных братьев тоже звучит «Тихая ночь». Посетители подпевают. Всегдашних пошлостей и пьяной ругани не слышно. За дальним столиком сидят Марк, Эрвин, Оскар и ещё два мальчика (Хайнц и Георг). Это всё, что осталось от покинутой Вилли и Людвигом воровской шайки, после того как Улли и Фредди сцапала полиция. От «чистки» карманов парни перешли к автомобильным угонам, потом решились на квартирную кражу. Ну и погорели на первой же. Без своих главарей Кровные братья осиротели. Они не знают, где сегодня будут спать, чем завтра утолят голод. На последние деньги купили глинтвейн и сели у печки. За стол, украшенный венком из еловых веток с четырьмя красными свечами. Хайнц плачет. Тихо и горько. Размазывая слёзы по чумазому детскому лицу. Остальные долго держатся, но в конце концов тоже начинают шмыгать.
— Маленькие мои! Вам пелёночки поменять или дать титьку? — язвит кабатчица.
— Титьку давай мне, а пацанов оставь в покое, — одёргивает её кто-то.
Акт Х
Хрупкая идиллия Людвига и Вилли рушится. Однажды в метро они попались на глаза Конраду Плеттнеру, жертве сарайного правосудия Кровных братьев. Он сразу узнал их и проследил за ними до самого дома, а затем из первой же телефонной будки позвонил в полицию. Дескать, по такому-то адресу проживают двое, которых вы наверняка разыскиваете. Поторопитесь.
Иногда полиция работает очень чётко. Звонок в дверь. Вилли с Людвигом открывают, и их весёлые лица мертвеют. Ночь в нойкёльнской тюрьме, потом Александерплац, потом доставка в Х. — в учреждение, которое два социально небезопасных подростка посмели самовольно покинуть.
Завтра их выпорют и обреют им головы. Четырнадцать дней они всё свободное время (то есть те полтора часа, когда можно разговаривать) будут стоять в углу (один в одном, другой в другом, разумеется). Есть тоже будут стоя. Ну а пока «воспитатель» с деревянной дубинкой на поясе вталкивает возвращённых беглецов в тёмный спальный зал. Привидения в длинных белых рубашках вспархивают с железных кроватей и окружают товарищей, чтобы выслушать их историю.
Эта ночь оказалась несчастливой не только для Вилли и Людвига. Предрассветный Берлин зловеще сер. Куртхен с веснушчатым коллегой не нашли сегодня клиентов и дремлют, свернувшись, в одной из ниш здания Рейхстага. Оскар и Хайнц прикорнули у Фонтана сказок: панцирь каменной черепахи служит им подушкой.
У Эрвина больше нет сил терпеть то, во что превратилась жизнь Кровных братьев. Ребята пытались отговорить его и даже удержать силой, но он всё решил окончательно. Рано утром Эрвин выходит на пустую улицу и направляется к будке, перед которой маячат два мундира. Что-то говорит им и протягивает оба запястья. Мундиры отмахиваются от мальчишки. Тот повторяет своё заявление. Тогда они достают какой-то список, смотрят туда, потом на Эрвина. Наконец один из полицейских берёт его за руку и ведёт в участок. Про Братьев он не скажет ни слова.
На северо-востоке Берлина, в комнатушке, к наружной стене которой примыкает дворовый туалет, спит брат Марка — Тедди. Он один. Отец куда-то сгинул. Возле груди юноши, лёжа на спине и прижав хвост к брюшку, блаженствует крыса. У людей, пока они не стали едой, тёплые тела, но почти никто не пускает к себе погреться. Этот молодой самец человека — редкое исключение. А вот ещё один. Пахнут они похоже. Видно, одной матери детёныши.
Марк целует Тедди. Тот, думая, что это ему снится, бормочет:
— Братик… Ты не в тюрьме?
— Ну вот ещё! Они меня не заполучат.
— Хорошо… — вздыхает Тедди. — Как хорошо…
— Обними меня.
Осторожно, чтобы не придавить крысу, мальчики пристраиваются друг к другу. Два лица, разительно непохожие, но оба молодые и свежие, соприкасаются лбами. Марк — единственный из Кровных братьев, кто встретит день с улыбкой.
Акт XI
Людвигу исполняется двадцать один год. Его выпускают из учреждения. Вместе с лицемерным напутствием он получает сто пятьдесят марок, скопленные до ареста (полицейские, нагрянувшие к мальчикам на квартиру, подтвердили, что ребята занимались честным трудом, следовательно, имеющиеся при них сбережения — их законная собственность). Этих денег должно хватить на организацию бегства Вилли. Людвиг, естественно, не допустит, чтобы друг страдал ещё два года (именно столько ему осталось до совершеннолетия), и под вагоном он больше не поедет! Вернувшись в Берлин, Людвиг подыскивает новую комнатку, продаёт партию обуви, которую прежняя добрая хозяйка согласилась сберечь, и спешит обратно в Х., чтобы там арендовать велосипед и в назначенный час ждать Людвига