Голодный прилив - Амитав Гош
Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины — образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться.
И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает — и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь — всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа.
Итак, мы добрались до Кумирмари. В тот день я впервые услышал о событиях, разворачивающихся на Мориджапи. Острова расположены рядом, и в той школе, что я посещал, было много учителей, которые стали свидетелями исхода, они видели десятки тысяч поселенцев, перебиравшихся на остров в лодках, шлюпках и бхатботи. Многие из местных тоже присоединились к движению, привлеченные перспективой получения бесплатной земли. Но хотя они и восхищались отвагой беженцев, были те, кто предсказывал неприятности, дескать, остров принадлежит Лесному департаменту и правительство не позволит самовольным захватчикам остаться там.
Больше я об этом не думал, меня это не касалось.
В полдень состоялся обед, а вскоре мы с Хореном отплыли обратно на Лусибари. Мы уже были на реке, направляясь домой, когда внезапно поднялся ветер. Через несколько мгновений он настиг нас — обрушился с тем особым своенравным злорадством, которое заставляет людей думать о таких штормах как о чем-то ином, нежели природное явление. Только что река была спокойна, но вот уже огромные волны подхватили и принялись сотрясать лодку. Если раньше Хорену приходилось попотеть, чтобы сдвинуть лодку, то теперь нас несло вперед помимо нашей воли.
— На этот раз нам конец? — спросил я.
— Нет, Саар, — отозвался он. — Я видал и похуже.
— Когда?
— В семидесятом, Саар, во время циклона на Агунмукха[73]. Если бы вы его видели, нынешнее вообще не приняли бы за шторм. Но это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Сейчас нам важнее двигать к берегу. — Он указал направо: — Мориджапи, Саар. Мы можем найти там укрытие, подождать, пока шторм не утихнет.
На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал:
— Саар, нам нужно спрятаться под крышей.
— Но куда идти, Хорен?
— Туда, Саар. Я знаю жилище.
Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена.
Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины — обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул:
— Эйдже́ — кейа́чи́ш?[74] Есть кто там?
Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал:
— Саар? Это вы?
Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние.
— Саар, — сказала она, — я Кушум.
Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней.
— Невозможно…
Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок.
— А это кто?
— Это мой сын, Фокир.
Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону.
— Он очень стеснительный, — рассмеялась Кушум.
Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию.
Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем.
— Что с тобой, Хорен? — возмутился я. — Заходи. Не время для церемоний.
Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва.
— Ты? — выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: — Это Фокир, мой сын.
Хорен ласково взъерошил волосы мальчику:
— Беш![75] Хорошо.
— А как твоя семья? — спросила она. — Твои дети уже, наверное, совсем взрослые.
— Моему младшему пять, — ответил Хорен. — А старшему четырнадцать.
Кушум лукаво улыбнулась:
— То есть почти пора жениться?
— Нет, — с внезапным негодованием воскликнул Хорен. — Я не поступлю с ним так, как поступили со мной.
Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках.
— Да посмотрите на себя, — не выдержал я. — Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, — а мы говорим про Хорена и его детей.
На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи.
— Что мне сказать вам, Саар? — вздохнула она. — Слишком долго рассказывать.
Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра.
— Все равно сейчас больше делать нечего, — сказал я. — Так что я готов выслушать.
Она рассмеялась.
— Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло.
Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она — муза, а я всего лишь писец.
— Куда пропала моя