Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Я бы хотела послушать Einderszenen[81], — говорила Клара репортеру. — Когда я была девочкой, один друг нашей семьи играл это по вечерам у нас в темном салоне.
— Ну, конечно, в салоне.
— Конечно. Я выросла в доме с салоном и сделала все возможное, чтобы точно такой же салончик образовался у меня в голове. Не смейтесь, у дядюшки Роке был изумительный маленький салон культурного назначения. Где рассказывали анекдоты о генерале Мансилье, восхищались альманахами и где плавали ароматы душистого мыла. Я обожала сидеть там и вдыхать его изысканную пыль.
— Иногда ты хватаешь через край, — сказал Хуан, потягиваясь в кресле. — Не бойся, нынешнее культурное ведомство тоже держит салон. Он невидимый, но угроза его повсюду, во всем, что отдает старьем, — все эти детекторные приемники, проспекты с обещанием панацеи, все это — тот же салон.
— Большая деревня, — сказал репортер таким тоном, каким говорят: «Большая флейта». — Во всяком случае, в твоем невидимом салончике наверняка нет ни консолей, ни макраме, ни зачехленных арф.
— Не надо слишком сурово относиться к салонам, — сказала Клара. — Там не было ничего, имеющего отношение к физиологии, единственное место, куда не было доступа сладким пирогам, грязной сиесте — одним словом, занятиям, связанным с продолжением рода.
— Жарко, — сказал Хуан, отпивая из своего стакана. — И все тяжелее становится, как-то не по себе… — В открытые окна доносились выкрики негритенка, продававшего газеты. Голос звучал одиноко — улица почти обезлюдела, редкие прохожие торопились. Очень далеко (и Кларе сразу вспомнилась ночная улица Леандро Алема) завыла сирена «скорой помощи».
— Второй выпуск «Критики», — сказал репортер. — Половина пятого. Пунктуальны, как шотландцы. Какая газета, старик! А мне уже давно пора быть в редакции.
— Садись с нами в метро, и через десять минут — на месте.
— Ну да. Одним словом, концерт удался.
— Бедный папа, — сказала Клара. — В кои-то веки собрался послушать музыку.
— Не беспокойся, я думаю, он даже получил удовольствие, — сказал Хуан. — Вот отдохнет и еще будет гордиться приключением. Видела бы ты, как он раздавал пинки направо и налево. Я думаю, для него это — большой день, он будет вспоминать это как подвиг во имя святого Грааля.
— Не будь злым.
— Но ведь это правда, — заступился за Хуана репортер. — Будет что вспомнить, это его «Эрнани»[82]. С каждым днем остается все меньше воспоминаний. Вы заметили, как люди стали все забывать?
— Дымом нос забило, — сказала Клара. — Однако не думаю, что мы стали забывать больше, чем прежде. Просто прежде люди бежали прошлого, эскапизм и так далее. И более того: религия ориентировала на будущее и тому подобное. А сейчас… вот именно: сейчас nо place for memories[83].
— Но вы же знаете, что на самом деле «сейчас» не существует, — сказал репортер.
— Не существует?
— Репортер хочет сказать, что важно лишь то, что дает смысл настоящему моменту, впрочем, так же, как и прошлому и будущему.
— Я хотел сказать совсем другое, — возразил репортер. — Однако это вполне вяжется с моей главной мыслью. Люди теперь вспоминают меньше, потому что всякое воспоминание в определенном смысле — обвинение.
— Как ты прав, — сказал Хуан. — Именно это носится сейчас в воздухе — ощущение, что все мы виноваты в чем-то, что все мы — обвиняемые… —
(А порою это и находит свое воплощение, Вильям Вильсон, je suis hanté, hanté, hanté, hanté, hanté[84]. A бедняга Йозеф К…[85] A сами мы, зачем ходить далеко —)
— Но какое право у прошлого обвинять нас? — сказала Клара, осторожно открывая губную помаду.
— Никакого, — сказал Хуан. — Не прошлое обвиняет нас, а мы сами. Просто эпизоды на этом процессе приходят из прошлого. То, что сделали мы. Или то, чего не сделали, а это еще хуже. Губительное несовпадение.
— На эту тему много говорят, но мало понимают, — сказал репортер. — Говорят, будто мы терпим неудачу потому, что нам не хватает стиля, потому, что мы соскочили с катушек, забыли золотое правило пропорции. Может, отсюда наши неврозы?
— Причина гораздо серьезнее, — сказал Хуан и, вытерев руки бумажной салфеткой, положил грязный бумажный шарик на край тарелки. — Если бы мы утратили только то, что ты называешь стилем. Нет, мы как те воскресшие из мертвых в день Страшного суда на каменном барельефе в Бурже —
помнишь эту репродукцию, Кларуча: одна нога наружу, а другая еще в гробу; он силится выйти, но привычка смерти цепко держит. Мы — между двух вод, как господин Вальдемар, и будем страдать от бесчестья, пока не пройдем наш недолгий жизненный круг.
— Красиво говоришь, — вздохнула Клара, — но путано.
— Путано то, что я хочу выразить. Согласись, репортер. Лучше всех других ужас существования видел Рембо: «Moi, esclave de mon baptême»[86]. Ты веришь в христианское Писание, которое подобно черепашьему панцирю: можешь вытянуться и расположиться в нем, пока не заполнишь его целиком. А если ты кролик, а не черепаха, ясно, что тебе неудобно. Черепахи, как и великий бог Пан, умерли, а общество — подобно слепой кормилице — старается втиснуть кроликов в жесткую черепашью оболочку.
— Хорошее сравнение, — сказала Клара, отхлебывая изрядный глоток русского императорского пива.
— Ты считаешь себя одержимым великими идеями фикс, но в один прекрасный день совершаешь первое личное открытие — идеи эти не очень применимы в жизни; а поскольку ты не идиот и любишь жизнь, выясняется, что ты жаждешь свободы действия. Хлоп! — и натыкаешься на те самые идеи, которые получил при крещении. И не в форме внешних законов и установлений —
заметь, это очень важно. Не в формах практического принуждения, которые так разочаровывают мятежную шпану, —
потому что привычные формы принуждения, встречающиеся в обычной жизни на каждом шагу, так или иначе можно обойти, —
но ты наталкиваешься на самого себя: на то, что получил с крещением, на свое вероисповедание, старик.
— Орестовы