Конвой - Торстен Юнссон

— Это весьма отрадно, — сказала Кэтрин.

— Ну, что думаете о будущем? — спросил Банана. — Война?

— Еще на пять лет, — ответил Боровский. — Цифра приемлемая и круглая, ничего не говорящая. Но многим не удастся ее преодолеть. Ко-гда я слышу, как говорю это, — добавил поляк и посмотрел на своих друзей, — то кажется, что вижу перед собой совершенно определенную улицу в Варшаве. На ней кучи кирпича, а я пробираюсь среди осколков, но никак не могу попасть туда, куда мне нужно.

Банана Джо помедлил секунду и сказал:

— Война в Европе закончится в следующем году. Мистер Еврин доверил мне информацию о данном обстоятельстве. Жертвы Советского Союза не напрасны.

— Будем надеяться, — сказал Боровский. — Но все же мне не нравится тон, которым вы говорите, чего стоит война.

— Steady now[125], — сказал Банана. — Не нужно постоянно указывать, что вам во мне не нравится. Я человек очень серьезный; это я уже отмечал. Но для меня скорое окончание войны имеет первостепенную важность. То, как обстоят дела сейчас, экспорту бананов не благоприятствует. К сегодняшнему обеду бананы нам подадут, но это не приведет к сколько-нибудь достойному упоминания улучшению ситуации.

— Мистер Боровский тоже очень серьезный человек, — сказала Кэтрин.

— И как же барышня установили данный весьма очевидный факт? — спросил Банана.

— Он целиком и полностью серьезен, — сказала Кэтрин. — Иногда это весьма похвально.

— Вы подражаете мистеру Эзре, — сказал Боровский. — Теперь вы выражаетесь в точности как он.

— Слышите? — сказала Кэтрин. — Он крайне серьезный наблюдатель.

Она улыбнулась Боровскому, и он ощутил неуверенность и знал, что ей хотелось ее вызвать.

— Когда мы по подсчетам должны быть на месте? — спросил он, чтобы не молчать.

— Это никому не известно, — ответил Банана, — может быть, летом, может быть, следующим, но вероятно, весьма скоро. Капитан наверняка еще не получил приказа о том, когда проходить сеть. Я недавно слышал о конвое, который шел в Галифакс, но его перенаправили в Нью Йорк, когда уже виднелась гавань. Вы бы не предпочли остаться на борту еще пару суток? — спросил он и посмотрел на Боровского со своей обычной улыбкой, только углублявшей морщины от глаз к вискам.

— Так было бы удобнее, чем поездом, — ответил Боровский.

— Значительно удобнее. А вот еще один желающий остаться на борту, — сказал Банана, глядя на приближающегося по палубе Бареля. — Хотя для него это было бы не так уж и удобно.

— Мистер Эзра, — сказала Кэтрин. — Вам очень нравится быть хорошо информированным, но вы не относитесь к людям, способным насладиться имеющимися у них сведениями молча. А это значительно изысканней.

Банана Джо повернулся к ней обеими обширными щеками и посмотрел на нее, глаза его выглядели в свете солнца маленькими и повеселевшими, но ничего не ответил.

— Формулировки мисс МакЛоклин находятся, как мне представляется, под влиянием таковых мистера Эзры, — сказал поляк, — но в этот раз я высоко это ценю.

— Зовите ее Кэтрин, — сказал Банана. — Your time is up[126].

Он повернулся к ним спиной, ушел к углу бара и встал на ветру.

— Как ты, — спросила она и положила ладонь на руку Боровского.

— Слишком много, чтобы я стал об этом говорить, — сказал он.

— Для меня этого как раз достаточно в качестве темы для разговора.

Он стоял, облокотившись на релинг, и смотрел на воду, где корабли незаметно медленно перегруппировывались, продолжая отделяться друг от друга, как на плавно поворачивающемся звездном небе.

— Скажи что-нибудь обо мне, — сказала она.

— You are a sweet girl[127].

— Ты не знаешь языка, — сказала она. — Это мог бы сказать кто угодно.

— Кэтрин, — сказал он. — Если я попытаюсь сказать все, что чувствую… Мне не за что держаться.

— Вчера ты был так разговорчив; а теперь немногословен. Не будь серьезным, Тони, — сказала она. — Сам знаешь — всегда тяжело понять по-настоящему, как все обстоит. Не нужно проверять. Если это что-то, что останется, то это в конце концов обнаружится.

— Кэтрин, — сказал он, — утром, когда я проснулся, то не вполне поверил в то, что вспомнил, но потом во мне появилось что-то необычное, и я понял, что это правда. Но потом оно исчезло.

— Это необычное, оно было необычно приятным или наоборот?

— Приятным, — ответил он.

— Тогда ты наверняка хорошо спал, — сказала она и сверкнула своей быстрой улыбкой, но мягко и тепло взяла его руку.

— Для меня это хорошо, но я не такая серьезная.

— Про себя я не знаю, — сказал Боровский. — Помнишь, я сказал… Заметила что-нибудь? — спросил он вдруг.

— Заметила, что этот юноша из Франции сидит и смотрит на мои коленки. Девушки всегда замечают такие вещи.

— Может статься, — сказал он. — А замечаешь, что мы прибавили скорость?

Они оба стояли и слушали, и чувствовали, что ритм поршней стал энергичнее, чем вялое буханье на девяти узлах, к которому они привыкли за столько дней. Казалось, что вода стала намного быстрее плескать вдоль бортов, и внезапно тени на палубе стали поворачиваться и «Барама» взяла курс вправо и покинула колонну, в которой они шли все время, и медленно поравнялась с «Либерти», шедшим перед ними. Несколько человек из команды стояли на носу и сверху махали «Бараме»: у них на борту, очевидно, не было пассажиров и судно в целом казалось пустым — заброшенным и управляемым извне.

Пока Боровский стоял у релинга и следил взглядом за перестроением, казавшимся таким массивным и значимым, когда оно происходило поблизости, и таким эфемерным, когда касалось судов на большом расстоянии, он размышлял о том, о чем они с Кэтрин говорили, и знал: он не свободен. Ночной пропуск — всего лишь ночной пропуск, а потом нужно явиться повторно. Пока он стоял и думал, сколько ему еще осталось, «Либерти» отстал и оба члена команды на носу перестали обращать на «Бараму» какое бы то ни было внимание. Боровский почувствовал, как палуба слегка наклонилась, когда «Барама» снова сменила курс и пошла наискосок к колонне по правому борту.

— Сейчас мы пройдем между теми двумя кораблями, — сказала Кэтрин. — Пойдем на другую сторону. Пойдем и поговорим с кем-нибудь. Каково бы тебе ни было, ты мог бы проявить немного энтузиазма. — Она посмотрела на него и засмеялась.

— Да, — сказал он, пока они шли через палубу.

— Но я тебя прощаю, — сказала она, — это то, что мне в тебе нравится.

У противоположного релинга стояли в ряд пассажиры. «Барама» выдвинулась из своей старой колонны и приближалась к колонне по правому борту, все еще сохранявшей строй. Она вошла в зазор между старым британским пятитысячетонником и изрядно потрепанным норвежским