Вид с озера Комо - Адриана Трижиани

Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание — одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.

Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.

Главное украшение церкви — фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение — торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.

Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.

— Опять плачешь, что ли? — с ноткой укора спрашивает дядя Луи.

Я спешно утираю слезы.

— Поверить не могу, что мы поедем в Италию.

Дядя Луи протягивает мне платок.

— Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.

— Так и есть. Просто рада новостям.

— Италия лечит все. — Дядя Луи смотрит на часы: — Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.

— Еще папа должен подойти. — Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.

Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.

— Я приехал пораньше, — поясняет он, — решил исповедаться.

— Любопытно, — замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. — И как прошло?

— На душе полегчало, — говорит отец, соединяя руки для молитвы.

— Думаешь, и мне сходить?

— Не помешает.

— Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, — с грустью отмечает дядя, — итальянцы закончились.

— Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, — оптимистично возражает папа. — Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.

Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл — такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.

Дядя Луи поднимается со скамьи:

— Так что случилось, падре?

Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.

— Купель протекает.

Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.

— Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.

— Точно такую же? — тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.

— Один в один. Джо, что по твоей части? — обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.

— Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.

— Что не покроет страховка, то с меня, — заверяет дядя Луи.

Отец Белейниш лучится благодарностью.

— Епископ обрадуется.

— Все ради счастья епископа, — отвечает дядя.

Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки — видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.

— Прошу прощения, — подает голос папа, — сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».

— Съестные негодники! — восклицает дядя Луи. — Вино как воду хлестать собрались.

Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.

Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил — совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.

— Привет, Джесс.

Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.

— Привет, Бобби. Ничего себе поднос.

— Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?

— Ага.

— А я купил дом, — говорит он полушепотом, будто исповедуется. — На старом месте все напоминало о тебе.

Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое