Пока, до завтра! - William Maxwell
Детский сад, которым заправляли мисс Лена Мус и мисс Люси Шеффилд, находился на третьем этаже здания неподалеку от главной площади, и молодая женщина, которая стала мне мачехой, в девять утра ходила от дома к дому, собирая детей. Когда все были в сборе, она вела нас в центр города. Наверное, в то время ей было едва за двадцать. В детстве она жила на Девятой улице, но теперь – нет. В день маминых похорон, в двенадцать часов, когда мы вошли в столовую, она уже была там. Я сел за стол, но есть не мог. Горло сдавило от слез. Она подошла, встала у меня за стулом и говорила со мной – упрашивала съесть немного печеной картошки, которая лежала у меня на тарелке. Я сумел это сделать ради нее, потому что она была молодая и хорошенькая и потому что она всегда мне нравилась. Вкус этой печеной картошки до сих пор со мной.
В сказках появление мачехи всегда представляется исключительным несчастьем. Вероятнее всего, дело тут не в том, что множество новых жен ведут себя жестоко по отношению к детям мужей от первого брака, хотя существуют и такие примеры, – дело в том, что все дети на свете испытывают неприязнь к чужакам. Таким образом, женясь заново, отец совершает предательство не только по отношению к их умершей матери, но и по отношению к ним самим, какой бы ни была мачеха.
До чего же странные и непредсказуемые вещи выбрасывает на берег времени. У меня хранится потрепанный фотоальбом, полный любительских снимков мачехи в дни ее юности. Она была хорошенькая и милая, с меховой муфточкой и в большой нарядной шляпе, и юбки ее доставали почти до пола. В альбоме имеются ее фотографии с подругами, с матерью и сестрой, с одним или несколькими из четырех братьев, с престарелыми родственниками на веранде дома в колониальном стиле, полагаю, в Бостоне. Есть и два групповых снимка, сделанных местным фотографом во время праздника-маскарада: один – в масках, другой – без, чтобы узнать, кто был пиратом, кто клоуном, кто Коломбиной и так далее. Половину этих людей я знал в детстве. И еще фотографии мачехи: в Вашингтоне, округ Колумбия, во время Первой мировой войны, с тонколицым мужчиной в военной форме, которого она тогда любила, но за которого так и не вышла замуж; опять в Линкольне, с младенцем сестры на руках, и так далее. До чего красивые наряды. До чего восхитительные автомобили. До чего хорошие времена.
В начале и в конце альбома, по всей видимости вклеенные на свободные места, поскольку они нарушают временную последовательность, хранится дюжина снимков моего отца. За исключением одной фотографии, где он стоит, а рядом на камне разложен его улов, все это – групповые снимки. Вот у него в руке золотая трость. Вот он курит трубку. Вот одет в купальный костюм и одной рукой приобнимает за талию мою мачеху, а другой – еще какую-то женщину, которой я не узнаю. И, глядя на эти потускневшие снимки, я с болью в сердце понимаю – понимает ребенок, который по-прежнему жив во мне: сейчас мне столько лет, что я гожусь этому мужчине в отцы, и мужчины этого нет на свете уже почти двадцать лет, и все же меня до сих пор задевает, что он был счастлив. Почему? Каким-то образом его счастье тогда (и, похоже, не только тогда, но и всю жизнь) представляло для меня угрозу. Это было не то счастье, в которое берут с собой детей, но теперь-то почему меня это огорчает? Сколько ни стараюсь, понять не могу.
Если б я ухитрился как-то эдак щелкнуть пальцами, чтобы фокус удался и маму все же получилось вернуть с кладбища, и если б мы продолжили жить как прежде, то мы бы очутились на острове посреди реки перемен, ведь шел тысяча девятьсот двадцать первый год, и женщины уже начали отрезать волосы, носить юбки выше колен и прилюдно пить джин из серебряных фляжек. Порой какая-нибудь из них выпивала лишнего, и приходилось везти ее домой. Поводов для разговоров и осуждения хватало. В сравнении с тем, что началось потом, двадцатые годы представляются теперь эпохой очаровательной и беззаботной. Но в отношении хороших манер это было начало конца. Моя мать, отправляясь с отцом кататься на лошадях воскресным утром, верхом ездила только в дамском седле, боком (вы только подумайте!), для этого она выходила из дома и спускалась по ступенькам парадного крыльца в юбке-брюках, которые мели цементную дорожку. Я иногда пытаюсь представить себе маму с короткой стрижкой и в юбке выше колен – и всякий раз терплю неудачу.
Можно было продолжать, как мой отец, жить в убеждении, что настоящее во всех отношениях превосходит прошлое и что будущее непременно будет еще лучше. Отец к тому же верил в необходимость идти в ногу со временем. Когда был принят Сухой закон, отец объявил, что готов его придерживаться и бросить пить – под выпивкой он имел в виду стакан пива или порцию бурбона в мужской компании. Когда оказалось, что остальные следовать закону не планируют, он стал производить собственный джин и, как и все его друзья, покупать паленый виски у самогонщика по имени Кунхаунд Джонни.
Однажды мой отец нарушил правила приличия. По пятницам после уроков я ходил в танцкласс и неуклюже толкался с девочками в уанстепе, фокстроте и вальсе. Они держались от меня на расстоянии вытянутой руки, у каждой спина – прямая, будто внутри шомпол, и вид такой – не подступись. Учительница танцев была молодая и энергичная, не выше пяти футов, так что, даже несмотря на ее очень высокие каблуки, я был с ней одного роста. По четвергам проходили занятия для взрослых, и мои отец и мачеха ходили туда, пока не поженились. Как-то раз они прижались друг к другу щеками и стали исполнять новый танец, который разучивали потихоньку сами по себе. Назывался танец «тоддл», и все остановились и стали на них смотреть, а учительница страшно раскраснелась и попросила пару покинуть зал.
Это было очень в духе отца: хотя он рассердился на нее и сам больше никогда не ходил на ее уроки, меня из детской группы он забирать не стал. В пятницу учительница попросила меня задержаться после того, как остальные мальчики и девочки уже ушли. Она была взволнована,