Избранное - Николай Иванович Наумов

— Отчего же ты бросил читать?.. — спросил его один из врачей.　

— Бросил-то пошто? — переспросил он. — Да как тебе, братец, оповестить; не к лицу ровно нашему брату грамота-то!　

— Отчего же не к лицу? — спросил губернатор.　

— Отчего?.. Хе!.. Да вот отчего, твоё присходительство, — улыбаясь отвечал он, — коли ты всякую-то книгу читать станешь, то, неровен грех, и умным сделаешься, почнёшь обо всём судить да рядить, вот и бе-еда!.. Проку-то от пересудов твоих, пожалуй, не выйдет, а греха-то не оберёшься!..　

— Какого же греха? — спросил врач.　

— Какого греха-то?.. А вот какого, ваше почтение: я вот и не письменный человек, а за то, што поговорить по правде с обчеством, стал перед ним волостного голову на свежую воду выводить, так и подвели, што я будто не в своём разуме, прислали лечить, ваших благородиев теперь утруждают свидетельством меня — в разуме я или нет… вот и суди!.. А коли бы, на грех, да ещё письменный-то был, книги-то читал, так чего же бы было тогда, а?.. Тогда уж, брат, прямо бы на цепь посадили и лечить бы не стали!　

Члены снова вопросительно переглянулись между собой.　

— Что же ты выводил перед обществом на волостного голову? — спросил губернатор.　

— Все его качества!..　

— Говори яснее: какие качества — хорошие или худые…　

— Хорошие или худые? — повторил он, усмехнувшись. — Хорошими-то разве кто попрекнёт человека, а? Ведь только, брат, на гнилой воде пузыри-то всплывают, а на проточной-то ты их не увидишь!..　

— Плут он, что ли, а?　

— Плу-у-т! — снова улыбнувшись, повторил Дехтярёв. — Нет, брат, твоё присходительство, экое-то слово для него милостиво; его надоть таким словцом окрестить, чтоб больней обуха било!..　

— Почему же общество терпит его, если, по твоим словам, он такой негодяй, а?　

— Обчество! — презрительно произнёс Дехтярёв и сплюнул на сторону. — Добрые люди шапку-то по голове выбирают, а у нас, брат, голову-то по шапке выбрали, вот и понимай!.. Обчество-о! — снова протянул он после минутной паузы. — В нашем обчестве што ни вор, што ни плут, тот и первый человек, везде ему и честь и место, и сладкий кусок; вот каково наше обчество! — несколько раздражённо закончил Дехтярёв.　

— Сердит же ты на своё общество, разве оно что-нибудь сделало тебе, а?.. — спросил губернатор.　

— Насолило, брат, так насолило, что и умру, так не прокисну…　

— Чем?　

— Неправдой своей. Продажной совестью! За што они меня стегали, — спроси-ко ты их?..　

— Кто они?.. — прервал его губернатор.　

— Обчественники!　

— Когда?..　

— Уж года два будет теперь, если не боле. Так, брат, стегали, так стегали, што, думал, с душой прощусь. А за што, што я им сделал? В угоду голове, голова науськал. Вишь, ему не любо стало, што я не такой дурак, как все мужики, што я все подходы и выходы его выследил, так ему надоть было бесчестье на меня положить, пред всем миром опозорить, а?.. А у обчества совести хватило в угоду голове тиранствовать надо мной, а?.. Христопродавцы они! Всю свою совесть рады в ведре вина утопить!.. В угоду богатому хошь в могилу бедняка вгонят, вот оно, наше-то обчество! — с дрожью в голосе закончил он, и на бледном лице его выступил яркий румянец.　

— За что же голова гонит тебя?　

— Нет, брат, твоё присходительство, как он ни гонит меня, а уж ему меня не догн-а-ать. У меня в пальце-то больше сметки, чем в голове его милости, вот што скажу я тебе! А известно, ему не любо, што нашёлся в миру человек с глазами и видит всё впотьмах, где другие ощупью ходят, да которому ещё к эфтому взять — ничем рта не заткнёшь. Ну, и стал он бесчестить меня, сначала обчество напустил на меня, наговорил ему, што я и гультяй, и бражник, што, кроме вредительности, от меня и ждать миру нечего, што меня-де поучить надоть; ну, и думал, што как шкуру-то снимут с меня, я и уймусь, новой-то, што нарастёт, уж жалко мне будет. А я, вишь, не унялся, всё своё пою. Постиг он, што дело неладно, што поёт-поёт парень, да чего-нибудь ведь и напоёт на него, и подвёл струну, што я-де не в своём разуме, ево-де лечить надоть. Вот и гляди, какие дела в мире-то творятся! А лечить-то, брат, надоть не меня, а нашего голову, да лечить-то его надоть базарной плетью. Вот пропиши-ка ему этакое средствие, так мир-то за тебя не одну свечу пред Богом затеплит!　

— Да что же он делает противузаконного, ты всё-таки не сказал мне. Ты расскажи для примера хоть одно худое дело его.　

— Заелся, брат, он, вот тебе, к примеру, чего скажу. Превыше себя и закона не знает! И как не заесться человеку — слава те Господи! Третье трёхлетие дослуживает, обчество-то, што паук, тенётами опутал. Когда его в головы-то выбрали, всего две скотины имел, изба-то, словно стыдясь, боченилась от добрых людей, а теперь — и-и-и-и, с Фёдором Игнатьичем и купцу-то не всякому впору тягаться!.. Отчего же разбогател он: от взяточничества, от незаконных поборов… Фальшивые рубли обстроиться помогли!..　

Между членами снова пронёсся шёпот. Председатель губернского правления, нагнувшись к губернатору, о чём-то горячо заговорил с ним.　

— У тебя есть какие-нибудь улики в доказательство тех злоупотреблений, какие делает ваш голова? — спросил губернатор.　

— Улики! — насмешливо произнёс Дехтярёв. — Разве хороший вор оставляет по себе следы? — спросил он в свою очередь. — А наш-то голова из самолучших воров первый, его, брат, в трёх огнях накаливали, да в трёх водах остуживали, так он теперь не токмо из кремня, из глины, то ись, огонь вырубит… да-а!　

— Что же, ваш голова сам занимается деланием фальшивых денег или только переводит их, а? — спросил председатель.　

— Зачем он сам будет делать, коли клеймёные мастера есть на то, — ответил Дехтярёв. — Слава Богу, из Расеи мастеров-то этих сотнями в Сибирь шлют. Нашему мужику об это рукомесло и мараться не доводится!..　

— Кто же эти мастера?　

— Беглые каторжники, кто же иной? Сторона у нас глухая, из лесов да болот не скоро на белый-то свет выглянешь, так летом фабриканты-то эти по заимкам[18]