Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович
«Йа-а».
«Я Голем», – сказал реб Лёв.
Голем повторил.
«Я родился семнадцатого ава 5330 года».
«Когда это?» – спросил Голем.
«Я уже сказал: семнадцатого ава. У христиан сейчас 1570 год, июль. Но ты не христианин».
«А кто я?»
«Пока что ты Голем».
«Я – Голем», – сказал Голем.
«Правильно», – резюмировал рабби.
Начал накрапывать дождь.
«Это плохо, – сказал реб Лёв. – Становись под крышу».
Глиняный человек возразил:
«Я твёрд, как камень».
«Да, но я боюсь, что ты размокнешь. Кому сказано? Стань под крышу».
Так прошёл первый день.
Назавтра человек из глины успешно повторил вчерашний урок и выучил наизусть первую фразу Книги Берейшит: «В начале Элохим сотворили небо и землю».
Учитель подумывал о том, чтобы подвергнуть Голема обжигу и тем обезопасить его от превратностей богемского климата. Но глиняный человек мог потерять способность к дальнейшему обучению. К тому же в Праге не нашлось бы печей такого размера. Для Голема сшили дворницкий фартук, он передвигался по двору, усердно размахивая метлой. В перерывах между работой Голем повторял за ребе фразы из Книги Берейшит.
Рабби Лёв был доволен.
«Не потеряй свиток, который я вложил тебе в рот», – сказал он.
«А что будет?»
«Будет очень плохо».
«Для кого?»
«Для тебя, дуралей!»
«Я бы попросил… – сказал Голем обиженно, – меня не обзывать».
«Хорошо, не буду, – согласился рабби. – Но предупреждаю тебя: ты должен меня слушаться. В твоих же собственных интересах».
«А ты – меня», – сказал глиняный человек. И прошло ещё сколько-то времени.
Рабби Лёв сидел, как всегда, за книгами, когда раздался треск. Это скрипели и трещали ступеньки крыльца. Что-то упало. Голем протиснулся в комнату.
«Есть разговор», – сказал он.
«Метлу надо оставлять на улице, – заметил рабби. – В чём дело?»
«Есть разговор. В твоей книге слишком много противоречий».
Реб Лёв пожал плечами.
«Может быть. Но о Торе так не говорят».
«И вообще, – продолжал Голем, – она мне не нравится».
Учитель поинтересовался: почему?
«Долго объяснять. А вот что мне нравится, так это твоя комната».
С тех пор Голем жил в доме, а рабби убирал двор и ночевал в сарае.
Вместе с рабби глиняный человек гулял по городу, возбуждая всеобщее любопытство. На нём был кафтан, панталоны до колен, белые чулки и туфли с пряжками. На голове высокая чёрная шляпа.
Оба остановились на базарной площади, вокруг столпился народ.
Голем объяснял людям, что реб Лёв – это его создание. Кто смеялся, а кто и поверил.
«Не надо так много разговаривать, – сказал реб Лёв, когда они вернулись домой, – а то ещё выронишь изо рта свиток».
Мало-помалу распространился слух, что рабби Лёв Циммерман лишь выдаёт себя за человека, а на самом деле – говорящая глиняная кукла.
В конце концов он был разоблачён и с бранью изгнан из синагоги. Мальчишки швыряли в него камнями. Голем строго наказал ему никуда не отлучаться. Рабби жил в сарае, вставал на рассвете, колол дрова, носил воду, а Голем сидел в его комнате и делал вид, что изучает Тору.
«Нет, – сказал он однажды, – надо всё-таки открыть глаза людям».
Держа святую книгу под мышкой, Голем появился на базарной площади.
«Евреи, – сказал он, – вас бесстыдно обманывают. Просто-таки водят за нос. Вот, – он раскрыл Тору, – тут рассказано о том, как Бог создал из ничего небо и землю, и земных тварей, и человека, и всё это за каких-то семь дней. Этого не может быть! А вы слушаете и всему верите. Всем этим сказкам… Таки плюньте, наконец, на них. Как я!»
С этими словами он швырнул Тору на землю, с громом прочистил носоглотку и плюнул на Книгу книг.
Крошечный свиток вылетел у Голема изо рта, и тут что-то случилось.
Поражённые зрители молча смотрели на книгу в толстом переплёте из телячьей кожи с серебряными застёжками и кучу сырой глины, которая расползлась по земле.
Из сборника
«Забытая тетрадь»
Две речи
1. Речь по случаю присуждения Русской премии (2009)
Приезжая в Москву, я слышу вокруг себя русскую речь, и она вызывает у меня двойственное чувство.
Это родной, материнский язык и в то же время не совсем родной.
Он кажется мне испорченным, но это живой, современный русский язык, и я должен признаться, что я на нём уже не говорю.
Никто, может быть, не относится к родному языку так ревниво, как писатель, ушедший в изгнание. Язык не портится, когда его хранят в холодильнике; эмиграция – это холодильник.
Проблема, однако, достаточно сложна: что значит сберечь язык, отстаивать его чистоту и неприкосновенность? Идея, не чуждая нам, как и нашим предшественникам, русским политическим эмигрантам 20-х и 30-х годов прошлого века. Их, как и нас, порой ужасал жаргон метрополии. Но язык, всякий язык, постоянно меняется, язык не может не меняться, – деградируя, одновременно развивается и на ходу меняет оттенки и знаки: то, что культурным людям сегодня кажется вульгарным, спустя одно-два поколения становится нормой. Борхес любил повторять: «Мы говорим на диалекте латинского языка». Грязный жаргон римского простонародья, язык гостей Тримальхиона, ломаная латынь провинций – предок современных высококультурных романских языков, а отнюдь не золотая латынь Цезаря и Цицерона.
И всё же, всё же… Мы не можем пересоздавать язык, который течёт мимо нас, как вечная и никому не подвластная река, между тем как мы сидим на берегу, удим рыбку или зачерпываем горстями, чтобы совершить омовение. Но ведь и твёрдый берег был когда-то текучей стихией; мы сидим на этой окаменелости языка, голыми ступнями болтая в воде. Мы не можем по своей прихоти перекраивать язык. Но портить язык, плевать в этот поток мы можем, что и происходит каждодневно в эпоху газет и телевидения, в царстве журнализма. Остаётся лишь верить в постепенное, со временем, самоочищение языка, наподобие процесса самоочищения рек.
Награда, которой я удостоен, присуждается писателям, чьё призвание и утешение – беречь и пестовать русский язык как неотъемлемое достояние мировой культуры, и я горжусь тем, что причислен к ним. Я благодарю жюри и всех присутствующих.
2. Речь, произнесённая в Гейдельберге при получении премии Literatur im Exit (Литература в изгнании)
От одного старого сидельца я слышал, что Бутырская тюрьма в двадцатых годах получила премию на международном конкурсе пенитенциарных учреждений за образцово поставленное коммунальное хозяйство. Сейчас тюрьма пришла в упадок. Железные лестницы, железные воротники на окнах проржавели, в коридорах валится с потолка штукатурка. В камерах грязь. На ремонт нет денег. И можно