Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Я с радостью, – сказал он с искренним недоумением по поводу того, что радость способна быть такой грустной, – но удобно ли? У них в Одинцове и так гостят наши дети. Они их взяли на все лето и стоически терпят эту обузу.

– Ничего неудобного нет. За детьми присмотрит Борис. Он их безумно любит – еще больше, по-моему, чем своих собственных детей.

– Хорошо, хотя я, признаться, немного растерян…

– И напрасно. Мне кажется, что меж вами с Капитолиной осталось что-то невысказанное… какой-то тугой узелок, и его надо распутать.

– Что ж, узелок так узелок, хотя для меня она тоже очень близкий человек. Ты ей позвонишь? Или мне самому?

– Да, мой милый, я позвоню и обо всем договорюсь, – сказала Жанна Игоревна так, словно главное согласие мужа было получено и теперь она была озабочена уже чем-то другим, не столь важным и существенным.

Когда муж задремал и Жанна Игоревна уловила чутким слухом знакомое (такое милое и родное) сопение и причмокивание, она прикрыла дверь в его кабинет. Крадучись, неслышными шагами, чуть ли не на цыпочках Жанна Игоревна приблизилась к другому телефону (все телефонные аппараты, что не у мужа, были другими, и даже интимно-будуарный телефон у нее перед кроватью – другой).

Приблизилась и сама же возмутилась, отругала себя за то, что она так крадется, словно у нее есть секреты от мужа. Секретов никаких не было – вот и будь любезна, голубушка, не красться, а просто взять трубку и позвонить, тем более что Капитолина, как близкий, почти родной человек (не задумываясь отдала бы почку, если б понадобилось), сразу все поймет и объяснений ей никаких не потребуется.

– Капуша, это я. – Жанна Игоревна чаще называла подругу не Капой, а Капушей, ласково намекая на то, что с возрастом у той появилась склонность к созерцательной медлительности, привычка подолгу перебирать в руках разные вещи и в них копаться. – Как поживает благословенное Одинцово? Как там наши дети? – Она имела в виду и своих детей, и детей Капитолины, между которыми почти не делала различия.

– Приступили к изучению Пратимокши, – доложила Капитолина, не ставя это себе в заслугу, как будто дети сами – по собственной инициативе и без ее ведома – обратились к изучению буддийских уставов.

– Замечательно, – одобрила Жанна Игоревна, как одобряла все без исключения начинания подруги.

Она вообразила, как Капитолина зарделась от удовольствия, что ее в очередной раз представили к награде, как называла она любую похвалу и ласку.

– Ну, ты меня вдохновляешь, а то мой Боря считает, что Пратимокша для них суховата.

– Пратимокша не может быть суховатой, поскольку это сама поэзия.

– Я с тобой согласна. Я это и пытаюсь им внушить. Твой Егор, как самый старший, меня поддерживает, а девочки несколько кокетливо и жеманно подлаживаются под него, но и то хорошо.

– Жеманно?

– Ну, от застенчивости… а так он для них авторитет, истинный гуру. Правда, наша старшая к нему постоянно цепляется.

– Влюблена?

– Еще неясно, но похоже на то. Во всяком случае, некие признаки есть.

– А клятву бодхисаттвы учите?

– Клятву бодхисаттвы они уже знают наизусть.

– За грибами ходите? – Жанна Игоревна решила спросить и о чем-нибудь попроще, не все же в облаках витать.

– Еще не было настоящих дождей. Только дальние сухие зарницы.

– Зарницы – знак грядущего Будды Майтреи. – Жанна Игоревна все-таки не удержалась и, вместо того чтобы придерживаться простоты, снова ударилась в сложности. – Муж так говорит. И Прохор так считал.

– А мой Боря второй день соблюдает пост и обет молчания. Девочки нашли где-то карты и стали изображать из себя заядлых картежниц. Борис отнял, разорвал на мелкие кусочки, пустил по ветру и стал внушать им, что карты бывают только географические. Словом, хотя и мягко, но все же отругал. После этого покаялся и наложил на себя епитимию – постится и молчит.

– Епитимию? Надо же! Не узнаю своего бывшего мужа. Впрочем, не узнаю и узнаю. Бобэоби при всех переменах – тот же. Но ты скажи ему, что для испытательного поста достаточно суток. В буддизме долго не постятся – это срединный путь. Ах, господи, зачем я сейчас об этом говорю! – спохватилась Жанна Игоревна, опуская руку с телефонной трубкой и вновь безвольно поднимая ее к уху. – Мне ведь надо еще собрать вещи. Я завтра улетаю в Бангкок. Мне страшно оставить Германа. Что-то он совсем раскис и расхворался.

– Не беспокойся. Я с ним побуду.

– Правда? А я как раз хотела… – Раз просьба была выполнена еще невысказанной, Жанна Игоревна из суеверия и не стала ее высказывать, чтобы не искушать судьбу.

– Что ты хотела?..

– Я? Разве я что-то хотела?..

Жанна Игоревна и Капитолина рассмеялись, довольные тем, что им удалось объясниться таким причудливым способом, возможным только у самых близких подруг, да и то в особые минуты.

– Мы с мужем тебя проводим.

– Возьмите с собой только Егора, чтобы девочек не таскать по жаре.

– Они будут проситься.

– Пусть просятся. Пообещай, что я привезу им из Бангкока подарок.

– Они будут допытываться какой.

– Скажи, что самый лучший.

– О чем у тебя доклад? – спросила Капитолина не потому, что этого не знала, а потому, что почувствовала, о чем та, горемычная, сейчас с беспокойством думает: конечно же, о докладе на симпозиуме, и ее вопрос хотя бы немного успокоит подругу.

– Ну вот, я с ней обо всем договорилась. Капуша к тебе приедет. Расскажешь ей про бурхан. Будете читать «Ланкаватара-сутру», – сказала Жанна Игоревна, наклоняясь над пробудившимся мужем (лицом к его лицу), упираясь руками в подлокотники кресла и сдувая вьющуюся седую прядку у него со лба.

– Фу ты, черт, задремал… старческие привычки появляются. – Герман Прохорович содрогнулся, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. – Как там дети?

– Высказано предположение, что их Розамунда влюблена в нашего Егора.

– Их Аглая? Почему ты зовешь ее Розамундой?

– Да уж так… не знаю. Возможно, потому, что автор… вернее, авторша пьесы «Розамунда, принцесса кипрская», к которой написал музыку Шуберт, была замужем за востоковедом, выучила санскрит и побывала в Египте.

Герман Прохорович смерил жену испытующим взглядом. Он смотрел куда глубже ее наспех выдуманного объяснения. Смотрел в самый корень.

– Может, ты жалеешь, что мы назвали сына Егором?