Летний фарс - Долорес Медио

— На вкус, на цвет… Вечно он с книгой. Столько читать — того и гляди, мозги растают… Правда, он и другим занимается! Знаем, знаем!.. — Донья Амалита хватает за руку Марселу Абриль и шепчет: — и не говори, не поверю! На том пляже ты с ним любовь крутила…

Марсела Абриль не обижается, а смеется:

— Донья Амалита, донья Амалита, и вредная же вы! Вечно свернете на эту дорожку…

А Волк идет по своей дорожке, не ведая, как обтолковывают спутники эту страсть к одиноким прогулкам. Он не думает об этих толках или просто ничего не хочет знать. В данном случае разницы нет. Друзья входят в его мир, но этого мало. И вообще сейчас он занят тем, как реагировать на мир внешний, от которого не убежишь и в который он не знает, как вписаться. Вот чем он занят. Изгойство мучает его, а несчастный комплекс — просто изводит.

(Да все, наверное, так. Тысячи таких, как я… В наше-то время? Нет, куда там! Белая ворона. Я — белая ворона… Думал, поеду, все вместе будем, сдружимся, сблизимся… Не вышло! Ничего не вышло!.. А разве я не сам же от них и бегу?..)

Хуан Крисостомо идет по дорожке, вырубленной в скале, на другом мысу, напротив маяка, там народу меньше. Чутье подсказывает ему, где мало народу, где есть надежда ни на кого не наткнуться.

(Но почему же?.. Почему?.. Боюсь я их? Боюсь? Да, наверное, боюсь. А ведь нравятся они мне… Особенно Кароль… И сама же в руки плывет. Раз — и все… Да, другому все, а для меня так же неприступна, как и прочие… А может, Марсела?.. Намекает вроде бы. Возможно, я ей понравился. Да нет, опять навыдумывал! А может?.. И думать нечего, о ней-то уж точно. На смех поднимет… Конечно, если ей рассказать как другу, ну, как другу, равнодушно… Поймет она? Она мне такое рассказывала, другая бы в жизни… Нет, это не то. Совсем не то. Совершенно иное… Расскажи я, она бы стала меня презирать…)

Хуан Крисостомо останавливается над пропастью — тут обрывается тропинка — и садится на камень. Открывает книгу, читает: «У Бертольда Брехта «promesse de bonheur»[20], содержащееся в песнях и в Kitsch[21] (лунный свет и синее море, нежный напев и родной очаг, верность и любовь), играет роль политического бродила. Герои его поют о потерянном рае и незабвенных надеждах («Siehst du den Mond über Soho, Geliebter?» — «Jedoch eines Tages, und der Tag war blau». — «Zuerst war es immer Sonntag». — «Und ein Schiff mit acht Segeln». — «Alter Bilbao Mond, Da wo noch Liebe lohnt»[22]). А песни печальны и жестоки, полны насилия, обмана и лжи. Обманутые поют о разочаровании, но причины его им более или менее ясны, и, познавая эти причины (а также свое к ним отношение), они обретают вновь истину своих мечтаний… Тех, кто пытается выразить протест на языке литературы, неизбежно поглощает отвергнутая ими стихия. Современные классики — битники и авангардисты — просто тешат публику, нимало не угрожая душевному спокойствию благонадежных людей. Общество поглощает их, и оправдание тому — развитие техники. Протест обесценивается тем, что в развитом индустриальном обществе меньше неимущих. Исчезновение высокой культуры — побочный продукт овладения природой и постепенной победы над нуждой».

Хуан Крисостомо закрывает книгу, которую читал не очень-то внимательно. Маркузе[23] по-прежнему интересен ему, но рядом море, неподалеку — обнаженные девичьи тела, в памяти всплывают нечаянные прикосновения Кароль и Марселы, и его снова тянет к женщине, а тоска становится сильней.

(Если бы я посмел… А зачем? Я ведь знаю, что ничего не выйдет. Нет, не выйдет, я точно знаю… Время идет… Другим это все легко, а я, в мои годы… Мигель-то хорош: заночуем в городе, женщину найдем, иностранок полно, да и наши не откажут… А Хуан Луис, когда он ездит в машине дона Хуана… Умела бы машина говорить! Так это все им просто, раз-два, а когда женятся… Интересно, женится ли теперь хоть один… Ну, вот такие, как я… Да нет, куда, там! Раньше еще бывало… И после войны, когда сажали многих… А сейчас? Куда там, Белая ворона, вот я кто, а все потому… Только вспомню… Ах, если бы я решился рассказать все Эрнесто! Нет, не решусь… Высмеет. А вдруг нет? Решиться… Брось, и думать нечего! Будет потом свидетель, который знает твою беду… Конечно, может, он и сам… Нет, куда там! Девушки… Кета говорит, он за ней ухаживал… Вот бы мне… Так это все просто… Был бы я, как все, если бы тогда не сплоховал… Да, да. И думать нечего… не думать, не думать. А вдруг смогу?)

Чтоб отвязаться от навязчивой мысли, он пытается читать, и повнимательней: «…Но снижение это (десублимация) осуществляется извне, силою самого общества, которое может попустить многое из того, чего не попускало прежде, поскольку раскрепощение страстей ему на руку и разрешенные радости способствуют социальной устойчивости и довольству настоящим. Тяга к «наслаждению» перекрывает тягу к «правде»; половая жизнь раскрепощена (по крайней мере, раскрепощается) в удобных для общества формах. Дело в том, что некоторые типы десублимации подавляют протест, тогда как сублимация страстей и стремлений приводит к уходу от общества, к свободе, к отрицанию социальных запретов. По-видимому, такая «порабощающая десублимация» особенно действенна в сексуальной сфере, причем (как и при десублимации высокой культуры) оказывается побочным продуктом социального контроля, осуществляемого технократическим обществом, которое расширяет рамки свободы и в то же время усиливает давление. Связь десублимации с технократическим обществом мы поймем лучше, если рассмотрим, как изменилось социальное использование половой энергии, вообще — инстинктов. В таком обществе не все время, проведенное у машины, оказывается рабочим временем, другими словами — не все оно уходит на неприятные, но необходимые усилия; не вся энергия, сэкономленная техникой, расходуется на работу… Механизация «сэкономила» и либидо, энергию «жизненных инстинктов», извлекла ее наружу, разбила прежние ее формы. Этим, в сущности, и отличается современный турист от романтического бродяги-поэта или странствующего умельца, монтажная линия — от мастерской, нынешний город — от старинного, фабричный хлеб — от домашнего, парусник — от лайнера…»

Хуан Крисостомо бросает книжку на камень и ложится сам, чтобы солнце его обсушило, — он ведь окунулся в воду, прежде чем сбежал от людей на мысу. Закрывает глаза, затеняет их козырьком, но сперва аккуратно