Хроники странствий петербургского художника - Наталья Александровна Веселова

и надеясь на завтрашний день. Пробудившись довольно поздно, я решил после завтрака, по своему обыкновению, попристальней рассмотреть посёлок и его окрестности, чтобы глазом художника найти что-нибудь интересное и, возможно, достойное изображения: хотелось оставить какой-то след на бумаге. Но, выйдя из столовки, я снова увидел собаку. Она одиноко лежала там же, где и вчера… Осторожно подойдя к ней, я увидел, что моё вчерашнее угощение лежит нетронутым, а сам изможденный и обессиленный пёс, увидев меня, сделал попытку подняться, но из этого ничего не вышло, и он как-то надломленно и бессильно повалился на высохшую и растрескавшуюся глинистую землю… Я посмотрел вокруг. Это было неправдоподобно, но вокруг по-прежнему не было ни души. Мы вдвоём, я и жалкая умирающая собака, и никого вокруг. И разве что страшная собачья смерть смотрела на нас со стороны и терпеливо ждала своего часа… Пёс лежал, положив ненужную голову на землю, шерсть его была измазана глиной, он почти не дышал, его отсутствующие глаза были полуприкрыты. Теперь мне было ясно, что пёс умирает на моих глазах… Я побежал в столовку спросить, чья это собака и можно ли ей помочь, но круглолицая косоглазая бурятка-буфетчица исторгла какие-то невнятные звуки, вытянув губы в подобие страшноватой «улыбки». Мне стало по-настоящему жутко, когда вышедшая официантка в грязном фартуке заверила меня, что эта ничейная собака, лежит здесь уже четвёртый день и все никак не сдохнет… Куда бежать, что можно сделать? Как спасти?! В каком-то отупении, я выскочил на улицу и кинулся наугад к первому ближайшему дому, ворвавшись во двор и не увидев никого, стал стучаться в дверь и в окно. Наконец, кто-то, зевая открыл мне дверь. Я задал тот же, возможно, нелепый вопрос: чья это собака, чем можно помочь, и не возьмёт ли он её к себе… С трудом уразумев, о чем я, хозяин халупы произнёс ту же фразу, которую я уже слышал, – что пёс лежит в луже четыре дня и никак не может умереть…

Ошарашенный всеобщим цинизмом, враз обессиленный, как если б я очнулся после сильного удара по голове и попытался встать, пошёл я прочь от этого страшного дома. Не знаю, как меня несли ноги, которых я не чувствовал. Когда я доковылял до одиноко лежавшего пса, я уже понимал, что он мертв… Седая грязная шерсть его тускло мерцала под раскалённым солнцем. Я согнулся, чтобы убедиться в том, что пёс умер, и притронулся к его голове. Он был неподвижен, лишь несколько мух жужжали над ним. Застывшие глаза были широко открыты…

Так вот закончился мой Байкал… Я, как помешанный, бродил за посёлком среди низкорослых скрюченных сосен, долго шёл по унылым дюнам, тщетно борясь с испытанным потрясением от собачьей смерти. Смерти на глазах у всех… Люди были противны мне. Я не хотел видеть и слышать их… Да и этот Байкал стал мне омерзителен… Усталость сделала своё дело: затемно добравшись до гостиницы, я увязал рюкзак, оставил на тумбочке деньги за ночлег и, повалившись на кровать, заснул, не раздеваясь.

Рано утром я был в поселковом аэропорту с билетом в руках. А ещё через полсуток уже летел ночным рейсом домой, в свой далекий и близкий Ленинград… Притушенные огни салона и визжание турбин за окном подействовали лучше самого сильного снотворного, помогая избавиться от мерзкого и ледяного, как Байкальская вода, чувства вины и невыразимого бессилия, которые, я знал, навсегда останутся во мне…

Когда только что я писал эти строки, вспоминая ужас давних двух дней, когда собачья смерть на виду у сонно-равнодушного поселка затмила для меня своим трагизмом все хваленые байкальские красивости, я услышал по телевидению жуткую историю, случившуюся уже в наши дни в том самом посёлке: где большая стая осатаневших и одичавших местных парней насмерть забила ногами приехавшего полюбоваться красотами Байкала «чужака» – молодого парня-спортсмена, победителя международных соревнований по вольной борьбе среди юниоров. Какая жуткая, леденящая кровь символика есть во всем этом…

Пермь… С этим городом у меня связано многое. Во-первых, я был любим (я так думал) и сам любил… А это, согласитесь, много. Можно искренне заблуждаться (не для этого ли нам дана юность?) и при этом любить страстно и самозабвенно. Такую любовь я и перенёс на родной город предмета моей страсти. Здесь, недавний выпускник питерской Репинки, я встретил человеческое тепло и поддержку коллег по цеху.

А было так. Приехав с Аидой в январе 1976 года в Пермь, город её шальной юности, и пробыв недолго в доме её колоритных родителей, живших на Мотовилихе, где я был встречен с большим радушием, мы, тем не менее, вскоре вылетели в далекий райцентр Чердынь, находящийся на севере Пермского края. Почему туда? Здесь нет ничего особенного. Просто мне понравилось название этого отдаленного поселка. В нем слышалась древность и что-то языческое, дохристианское. Кроме того, изучив карту огромной Пермской области, я понял, что там сплошные дремучие леса и реки, значит, есть леспромхозы и сплавные конторы, а это живые деньги. Мой предыдущий, ещё студенческий, опыт подсказывал мне, что это наше поле, и его надо осваивать. Я уже писал, что в те годы, когда два поколения осваивали первые компьютеры, чтобы увязнуть в них по сию пору, все что рисовалось «для улицы», то есть, вся уличная изобразительная культура, она же наглядная агитация, она же «халтура», представляла собой более или менее грамотно разрисованную доску. Посему для нашей успешной работы требовалось весьма немного: плита ДСП либо фанера, олифа и десяток килограммовых банок масляных красок. Остальное было делом ловкости наших более или менее умелых рук и быстро и правильно работающей головы. Все… Этого вполне было достаточно для финансового успеха на оформительском поприще. Этим мы и пользовались, не особенно заморачиваясь насчёт высокого искусства. Техника была отработана до автоматизма. Оставалось только правильно выбрать конкретный объект, то есть населенный пункт на карте СССР. Но здесь срабатывала интуиция, помноженная на опыт и знание экономики. Бывали, конечно, просчеты, но это случалось редко…

Чердынь встретила нас сугробами по пояс, жутью темных звездных ночей с яркой луной, добротными, потемневшими от времени бревенчатыми домами. Во всем – основательная кержацкая кондовость, готовая выдержать любые морозы и любые удары времени. Интуиция не подвела: уже на следующий день был заключён небольшой, но достаточный договор на несложную оформиловку. Поселили нас в крошечной комнатушке с большой русской печью, которую приходили топить, пока я пропадал на работе.