О лошадях и людях - Кристи Кэшман

– «Придется»? – Я притворилась, будто ищу губку. – В каком смысле «придется»?

Отец попытался сменить тему:

– И кто будет все это есть? – Он вывалил четверть запеканки из сотейника в мусорное ведро.

Стоя рядом с папой перед раковиной, я приготовилась помыть сотейник, но не смогла взять его в руки, когда папа протянул его мне. Просто стояла и плакала, глядя в мусорное ведро, содержимое которого выглядело так, будто кого-то вырвало брокколи. Мне было трудно дышать. Просить меня забыть о лошадях было все равно что просить забыть о маме.

– Прости, Риз. Управлять конюшней… – Его голос замер, да я и все равно не слушала.

Отец выбросил в ведро остатки очередной запеканки.

– Папа, но мы всегда только этим и занимались.

Он вылил в раковину недопитое вино из двух бокалов и со звоном поставил их рядом с мойкой.

– Я собираюсь отказаться от аренды конюшни. Хочу найти другую работу, – сообщил он, словно сам только сейчас в первый раз это осознал.

– Но… мы больше ничего не умеем.

– В понедельник я выхожу на работу в «Кистоун», буду продавать окна.

– Окна? – Я не могла допустить, чтобы он совершил такую ошибку. – Это же совсем не твое. Ты сам говорил тысячу раз: работа в поле или в конюшне лучше любой другой. Говорил, что иначе у тебя мозги протухнут.

– Тогда я думал, что у меня есть выбор!

Он швырнул последнюю запеканку в ведро вместе с алюминиевой формочкой и выскочил из дома.

Через два дня на дорожке перед конюшней выстроилась вереница прицепов, словно в город приехал цирк. Одну за другой лошадей, которых я любила и о которых заботилась, у меня на глазах выводили из денников, грузили в чужие прицепы и увозили. Петуния, одна из кобыл, которых мама вырастила на ферме и часто возила в прицепах, отказывалась грузиться. Она пятилась и вставала на дыбы. Никогда раньше с ней такого не бывало. Словно Петуния понимала, что на этот раз не вернется.

Некоторые покупатели расхаживали возле своих грузовиков с видом жадных голодных гиен. Папа отдавал лошадей по бросовой цене. Не торговался, не спорил – просто принимал первое же предложение, словно распродавал хлам с чердака.

Когда Делия пошла к деннику Бесценного Дара с недоуздком в руках, я выскочила перед ней:

– Только не Дар! Он останется здесь!

Она наклонилась ко мне, словно разговаривала с неразумным малышом.

– Милая, я понимаю, что тебе тяжело, но такое иногда случается…

Я попыталась выхватить у нее недоуздок, но Делия успела отдернуть руку.

– Он поедет в хорошее место, солнышко.

Я бросилась к отцу:

– Пожалуйста, папа! Только не Дар! Он не может участвовать в скачках! Ты же знаешь, что бывает с лошадьми, которые больше не могут скакать!

Папа даже не взглянул в мою сторону, в сторону Бесценного Дара, в сторону Делии Бойд. Вместо этого он свалил попоны и сбрую в проходе и говорил каждому входившему: «Берите, что хотите».

Когда Делия закрыла дверцы прицепа за Бесценным Даром, я снова подбежала к ней.

– Пожалуйста, не забирайте его. Его место здесь, со мной.

Она отряхнула руки и склонила голову набок.

– С ним все будет в порядке. Вот увидишь.

Я протянула руку между прутьями решетки в окошке прицепа и почесала шею Дара. Он смотрел на меня с немым вопросом в глазах: «Зачем меня посадили в чужой прицеп? Зачем меня увозят?»

– Не бойся, друг. Я тебя верну. Обещаю!

Потом Делия села в машину и повезла прицеп с маминым Бесценным Даром. Прицеп удалялся, и мне оставалось только смотреть на предупреждающую надпись красными буквами на бампере: «Осторожно! Лошади!»

– Мама никогда тебе такого не простила бы! – набросилась я на папу.

– Детка, иногда приходится делать не то, что хочется, а то, что необходимо. – Он бросил в кучу потертый повод. – Без маминого руководства конюшня нас вконец разорит.

Я подобрала все, что смогла, из кучи и разложила по местам. Тогда он и сказал:

– Послушай, Риз. Может быть, когда-нибудь мы сумеем вернуть себе эту конюшню. Просто понадобится время.

Это был наш последний день в Биг-Грин-Барн.

Как и предлагал отец, я перепробовала множество других занятий. Занятий, которые, пока однажды мы не вернемся в Биг-Грин-Барн, помогли бы мне забыть о лошадях. Как же! Уроки хип-хопа убедительно продемонстрировали, что у меня напрочь отсутствует чувство ритма. От курсов керамики я отказалась после того, как ваза, которую я пыталась вылепить, расплылась по гончарному кругу и стекла на пол студии. Во время игры в лакросс команда словно играла сама по себе, а я – сама по себе.

Зато я научилась ругаться. Много ругаться. Отцу это не нравится, поэтому я практикуюсь при каждой возможности. Потому что папа ошибся. Все эти занятия не помогли мне «завести новых друзей» или «справиться с одиночеством». И не помогли забыть о лошадях. Они лишь заставили меня еще отчетливее осознать, что ни на что другое я не гожусь.

Ну и черт с ними! Ни слова ему не говоря (да он бы все равно не заметил), я окончательно забросила новые занятия. Кроме ругани.

Вместо этого я теперь каждый день сажусь на велосипед. Я знаю дорогу к Биг-Грин-Барн так хорошо, что, кажется, могу даже и не рулить. Словно конюшня притягивает меня. Как во сне.

Я сворачиваю налево на Секия-драйв. Как и большинство улиц в городе Бердвуд штата Южная Дакота, приткнувшемся прямо между двумя резервациями, это название пришло из языка племени лакота. Мама всегда называла улицу Верблюжьими Горбами. Два ее холма поднимаются и опускаются передо мной, словно аттракцион в парке. Приходится сначала хорошенько раскручивать педали, а потом резко отпускать. Ветер свистит в ушах. Я наклоняюсь к рулю и приподнимаюсь на сиденье, представляя себя жокеем на лошади. Выхожу на финишную прямую. Снова поставив ноги на педали, я готовлюсь пронестись мимо дорожки, которая раньше вела к молочной ферме Скотта, а теперь там раскинулся новый жилой квартал: десять больших квадратных домов и десять больших квадратных дворов. Я оглядываюсь, не видно ли собак: мелкой замарашки и крупного неповоротливого увальня. Они всегда успевают услышать меня раньше, чем увидеть. Разумеется, на углу собаки меня атакуют. Я кручу педали еще быстрее. На спуске с холма я набрала скорость, но мелкая псина нагоняет меня и с тявканьем щелкает зубами у заднего колеса. Крупный пес вприпрыжку бежит следом, подбадривая шавку утробным басовитым лаем.

Потом я что-то слышу. Бой барабана. Оглядываюсь по сторонам. Что там такое? Оркестр? Машина с орущим радио?

И тут до меня доносится дыхание. Глубокое, прерывистое. Оно отпугивает собак. Псы разворачиваются на месте и бегут к домам, поджав хвосты.

Грохот становится громче. Земля под колесами велосипеда трясется. Дыхание тоже слышится все отчетливее. Я оглядываюсь через плечо. За мной скачут лошади. Целая куча лошадей.

Руль велосипеда выскальзывает из рук. Переднее