Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

И она старалась соответствовать его ожиданиям. И если за утонченность и изысканность не ручалась, то на подробности не скупилась, перечисляя их с обстоятельностью и даже дотошностью, которая его не пугала, и Герман Прохорович ее лишь поощрял и приветствовал, в виде вознаграждения подливая жене вина.

И Жанна Игоревна едва успевала отпить, чтобы вино из переполненного бокала не пролилось на скатерть.

– Прислал приветствие Далай-лама и в нем упомянул о тебе. Вот я даже наскоро записала и сейчас тебе прочту. – Она раскрыла золотой кулон в виде буддийской пагоды, висевший у нее на груди, и из нескольких хранившихся в нем бумажек выбрала одну, развернула и приготовилась прочесть, разбирая свой бисерный почерк.

– Однако какая конспирация! – не удержался Герман Прохорович, впервые видевший этот кулон.

– Мне подарили после моего доклада. Это маленький сейф с секретным замком. Я храню в нем мантры. Высказывание Далай-ламы, как особую реликвию, тоже спрятала туда. Вот послушай, что он сказал: «У меня в России много друзей. Но, поскольку конференция посвящена великому святому, бодхисаттве из Москвы, я хотел бы воспользоваться случаем, чтобы в этом благородном собрании назвать имя его отца, с которым мне посчастливилось встречаться». И он назвал твое имя. Весь зал долго аплодировал стоя.

Герман Прохорович не мог не растрогаться, не прослезиться от нахлынувшего умиления.

– Эти аплодисменты предназначались не мне, а Прохору. – Он торопливо выпил вина, заметил в нем плавающий кусочек пробки, но не стал вынимать, словно опасаясь, что у него после этого отберут бокал, и снова выпил.

– Не скромничай. И тебе тоже.

– Я недостоин. – Он все-таки достал кусочек пробки, но уже с языка.

– Не нам себя судить. Не много ли ты пьешь?

– Вот и не суди… сегодня можно. А памятную медаль с профилем сына вручали?

– Разумеется. Всем, кого ты перечислил. По твоему списку.

– И этому американцу Винаверу?

– У него, оказывается, есть особые заслуги. На его деньги в Техасе построен буддийский Храм.

– Только и умеют, что вкладывать деньги.

– Ты несправедлив. Винавер больше года жил в пещерном монастыре.

– Почему же он поддержал бомбежки?

– Политика. Видно, у него свой расчет.

– Расчеты с пещерным монастырем несовместимы. Ладно, бог с ним, с Винавером. Как приняли твой доклад?

Жанна Игоревна тоже хотела поскромничать, умалить собственные заслуги, но не выдержала и чистосердечно призналась:

– С восторгом. Все-таки я не зря старалась.

– Я был уверен, что твой доклад окажется самым лучшим. – Его так и распирало от гордости за жену, к которой примешивалась и гордость за самого себя. – Все-таки не забывай, что первые шаги в науке ты сделала под… чьим мудрым руководством? – Он предпочел услышать от жены то, что мог бы с не меньшим успехом произнести сам.

– Под твоим, под твоим, конечно. Но не преувеличивай. Ты ко мне пристрастен. – Она самолюбиво улыбнулась, показывая, что это пристрастие не вызывает у нее возражений.

– Ну а еще что там?.. – хотел он спросить, но вместо этого замычал, застонал, заухал и схватился за поясницу. – Ах ты, боже мой… опять…

– Что?.. Что?.. Принести пластырь?

– Не надо. Сейчас пройдет. Так что там еще было? Какие доклады? – произнес он в знак того, что боль постепенно проходит.

– А такие, что завтра ты сам обо всем доложишь доктору.

– Завтра хоть потоп, а сегодня целиком принадлежит нам. Рассказывай.

– Не буду я ничего рассказывать, а уложу тебя в постель.

– В постель? Я не против.

– Хулиган!

Жанна Игоревна покраснела и, чтобы побороть смущение, недовольно сказала:

– Всех заинтересовал доклад одной француженки, которая доказывала, что некоторые идеи твоего сына повлияли на Сэлинджера.

– Американца-то? – Герман Прохорович поморщился в знак того, что после бомбежек Югославии быть американцем достаточно, чтобы вызвать его насмешливую неприязнь.

– Ну… ну… не впадай… Сэлинджер прекрасный писатель.

– Читали-с… И что же?

– А то, что он неким образом был знаком с писаниями Прохора.

– …Отпечатанными в пяти экземплярах на слепой машинке.

– В Библиотеке Конгресса все есть.

– Так-таки все? Такого не бывает.

– Но рукописи Прохора там каким-то образом оказались.

– А, помню! Какой-то дипломат из посольства попросил у Прохора один экземпляр – якобы для того, чтобы почитать. И не вернул, сукин сын, хотя я звонил в посольство, наводил справки, выяснял… А в те годы, сама понимаешь, позвонить в посольство – себя угробить.

– И выяснил?

– Лишь то, что искомый дипломат благополучно отбыл в Америку. Наверное, там он в каком-то виде Прохора опубликовал.

– Так или иначе, но Сэлинджер прочел. Француженка это доказала. И на конкретных примерах, сличая тексты…

– Уличила Джерома Дэвида в плагиате.

– Перестань. Взаимовлияние идей – это не плагиат. Сэлинджер и Прохор оба искали в буддизме выход – приставную лесенку, чтобы выбраться из клоаки современной цивилизации.

После этих слов Герман Прохорович долго-долго, с изучающей внимательностью смотрел на жену.

– Все-таки что с нами всеми произошло!..

Она не совсем поняла его и спросила:

– Что произошло?..

– А то, что мы все преобразились и в личной жизни все перемешалось.

– Преобразились?

– Я-то ладно, но и вы все… Капитолина, Боб, ты, наконец… Все стали буддистами. Нас давно пора упрятать в психушку. И держать там в смирительных рубашках, на психотропных уколах.

– Опоздали. Власти с этим слегка опоздали. Проворонили. Раньше надо было. Однако ты забыл назвать нашего Николая Добролюбова.

– О, наш-то Николай! Вот уж буддист так буддист. Самый великий из всех. А ведь был православным. Это Ленинград на него так подействовал…

– Недаром среди предков Ленина были калмыки. Ты это хочешь сказать?

– Да, а к этому еще добавить, что калмыки унаследовали тибетские формы буддизма.

– Поздравляю. Ты исчерпывающе объяснил, почему наш Николай сейчас в Тибете, – сказала Жанна Игоревна с улыбкой и для убедительности повторила: – Исчерпывающе! – повторила, явно полагая, что некоторая доля иронии не умалит всей степени ее согласия с мужем.

Капитолина со стаканом на подносе (граненый стакан отражался зыблющейся удлиненной проекцией в лужице от пролитого чая) тихонько толкнула дверь кабинета, где спиной к ней, сгорбившись и подобрав под себя ноги, сидел за письменным столом муж. Но, прислушавшись, она не дала двери открыться, а приостановила и выгнутым плечом вернула назад, почувствовав по движению воздуха – некоей исходящей от Бориса волне, что в этот момент ему мешать