Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Вот, — сказал Андрес, — точно так должны поступить вы, и сейчас же, не раздумывая. Увези ее отсюда.
— Ничего себе условие ставишь, — сказал Хуан. — Не раздумывая. Правильно. Правильно.
— Пожалуйста, — сказал Андрес. — А если снова все ограничится словами…
— Действительно, прости. Я ничуть не сомневаюсь в твоих добрых намерениях. Но это же глупо. Легко сказать: увези ее, но, во‑первых, я не вижу, почему —
— Если что-то еще и можно увидеть, то именно это, — сказал Андрес. — И, пожалуйста, отбрось самолюбие.
— Но ты сам собираешься остаться, — сказал Хуан, останавливаясь.
— Не знаю еще. Отвезу Стеллу к матери, в Касерос. Не думай, что я собираюсь оставаться тут, в центре, как прикованный.
— Касерос, — сказал Хуан. — Лично мне кажется, что уже и до Касероса добраться нельзя.
Андрес пожал плечами. Ему не приходило в голову подумать о себе, заранее подумать о том, что он будет делать. Решение всегда приходило само собой: просто вдруг хотелось сделать то или иное, и это было свободно принятое решение. А Хуану он сказал неправду, сказал первое, что пришло в голову, — дружеский упрек Хуана толкнул его на это.
— Может быть, — сказал Андрес. — Но тебя я прошу: уходите с ней сейчас же. Я тебя прошу.
— Почему? — сказал Хуан задиристо, как большой ребенок.
— У меня нет объяснений, есть только страх. Ты же видишь, в каком состоянии Клара.
— Еще бы, такое нам устроили.
— Увози сейчас же.
Поскольку Стелле хотелось есть, для нее заказали еще сандвич.
— Прошу тебя, ешь поскорее и пойдем, — сказала Клара. — Вы не чувствуете, что-то горит?
— Это запах от цинковых крыш, — сказал репортер. — Но жара должна бы уже спадать. Да, здесь становится многолюдно. Какие лица. Боже мой. Я бы не удивился —
(и тут он удивился, вспомнив спину человека, закуривавшего сигарету на углу улицы), —
если бы сюда вошел этот ваш славный профессор.
— Не думаю, — сказала Клара. — Он, наверное, уже сгнил наполовину за своим столиком в «Швейцарском».
— В ожидании автомобиля декана, — сказала Стелла, и репортер горячо поздравил ее и помог освободиться от гигантской бабочки, которая вознамерилась пройтись по ее лицу. Среди вошедших многие были в рубашках, но большинство — матросы. Один, уже совсем пьяный, подошел к столику —
Sometimes a wonder why I spend a lonely night dreaming of a song[111].— Красивый голос, — сказал репортер, допивая пятый стакан пива. — Правду говорят: что выпил, то и спел. Чего тебе, сынок?
Худой человек в синей пижамной куртке склонился над ним.
— Прошу прощенья… — говорил он, оглядываясь. — Всего сто песо.
— Ах, так? — сказал репортер. — Очень дешево.
— Сейчас просто, потому что ночь, — сказал человек. — Река ушла далеко от берега. Совсем обмелела.
— Ах, так.
— Главное, добраться до канала. Я знаю дорогу, ну —
(«Сейчас скажет: как свои пять пальцев», — подумала Клара) —
как свои пять пальцев. Главное — добраться до канала.
— За сто песо, — сказал репортер, начиная понимать.
— За всех четверых. Прямо сейчас.
— Че, Калимано, — позвал голос из глубины помещения. — Иди сюда.
— Иду, — сказал Калимано. — Ну, как?
— Я бы хотел знать, — сказал репортер, — у меня что, вид человека, который хочет сбежать?
Калимано улыбнулся, но продолжал ждать, хотя его снова позвали.
— В общем, я тут, — сказал он наконец. — Если надумаете, свистните.
— Я свистну, — сказал репортер, открывая новую бутылку. — Пиво совсем теплое. Пейте, девочки.
— Не хочу. — Клара видела, что Калимано, сидя за столиком в глубине, смотрел на них выжидающе —
(«Да я же его знаю, — подумал репортер. — Того, кто закуривал сигарету, ну, конечно…») —
и иногда оборачивался, чтобы обменяться словом с другими двумя, попивая —
судя по форме бутылки и стаканов, скорее всего — семильон.
— Ладно, — сказал репортер, наливая себе пиво. — Это начинает повторяться чаще, чем тема Зигфридова рога. Эй, Хуан, послушай.
— Пей и оставь меня в покое, — сказал Хуан и сел на свой стул, не глядя на Клару, которая, подняв глаза, наблюдала за лицом Андреса, — время от времени левая бровь Андреса подрагивала в тике. «Как будто подмигивает, только наоборот, как странно!» Паутинка копоти тянулась от волос ко лбу; Клара дунула, и паутинка полетела на чужой столик, к тарелке. Бабочка из копоти, чего только не было сегодня ночью, — на память пришла фраза из Девятой симфонии Брукнера. Слово «оцелот». Золотистый… стихотворение Хуана: золотистый оцелот.
— Прочти мне маркополо, Хуан, — попросила она. — Когда я устаю, мне нравится маркополо.
— Не хочется. Че, давайте лучше пойдем.
— Куда? — сказал Андрес. — Не видел, на улице?
— Прочти мне маркополо, — сказала опять Клара, и Стелла повторила за ней как эхо: «Прочти маркополо».
— Да это шантаж, — пробормотал Хуан, бросая рассерженный взгляд на Андреса. — Сначала ты, а теперь они с этим маркополо, и…
— И сто песо, — сказал репортер. — Вот того сеньора зовут Калимано, и он за сто песо предлагает вам лодку.
— Что ты говоришь?
— То самое, что ты слышишь. Это первая из двух новостей. А вторая — не такая уж новость, так что спешки никакой. Че, что за нервы!
Но Андрес уже шел через бар (вставая, он опрокинул стакан репортера, к счастью, пустой; репортер его тотчас же наполнил) —
(«я хотела послушать маркополо») —
Да, Хуан, прочитай —