Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова

Через неделю свекрови не стало. Муж плакал так, что Лиле отчётливо стало ясно: больше никто и никогда не будет любить и жалеть его так, как мама. Поняла она это сразу, без горечи и обиды. Со свекровью из их дома навсегда ушло что-то очень хрупкое, скромное и деликатное.

Поминки неожиданно выявили, как свекровь любили и уважали на работе. Пришла уйма бывших коллег и студентов, все говорили о глубоких знаниях и огромном человеческом даре Анастасии Владимировны — проявить участие к каждому.

— Золото, а не человек, — трубно всхлипывал необъятного размера мужчина, давний сослуживец свекрови. — Сейчас таких не делают. Сердце хрустальное…

— Мам… — пауза для воспоминаний была нарушена. На пороге стояла одна из близняшек. — А пожевать есть чего?

— Возьми в холодильнике, — машинально пробормотала Лиля. — Сыр, колбаса, овощи.

— Не хочу холодное, — скривилась дочь. — И без того зима.

— Сейчас разогрею котлеты, мой руки. — Лиля отправилась на кухню.

На стене висел календарь. Лиля улыбнулась. Ещё одна память о свекрови. Она всегда запасалась такими календарями к Новому году. Находила особые, с репродукциями картин мастеров Возрождения, и на все протесты близких, мол, старомодно и выглядит нелепо в современном дизайне, отвечала:

— Ну, это просто такая красота была, что я не могла пройти мимо. Посмотрите, какая печать, как хорошо переданы краски.

Сейчас эта традиция — вешать на стену календарь — осталась лёгкой горчинкой в памяти.

— Отстань! — сердито выкрикнула старшая одной из близняшек. — Не видишь, у меня настроения нет.

— А что такое? — съехидничала сестра. — Ах, да, я забыла, сегодня же тринадцатое, правда, вторник!

— Тебе какое дело? — огрызнулась та. — Хоть среда!

«Значит, завтра четырнадцатое, — обожгло Лилю. — Надо бы на кладбище съездить».

Она разогрела котлеты, позвала детей ужинать. Старшая отказалась, вбила в голову, что ей надо худеть и грызла яблоко. Муж дремал перед телевизором. Лиля осторожно тронула его за плечо.

— Завтра четырнадцатое. На кладбище заехать бы…

— Не смогу никак, дел по горло, — муж помолчал минуту, будто что-то решая, и снова прибавил: — Нет, никак не получится.

Он просительно заглянул ей в глаза:

— Может, ты сама, а? И от меня цветы положи, пожалуйста. Я как-нибудь в другой раз. Мёртвые ведь не обижаются? Ну не могу я.

— Конечно, положу, — улыбнулась Лиля. — Конечно, не обижаются.

…Она несла в руках восемь маленьких белых гвоздик. Было холодно, Лиля прижимала цветы к пальто и старалась согреть дыханием, но они всё равно заиндевели и напоминали испуганных балерин в кружевных пачках.

— Здравствуй, мама, — вдруг как-то само собой просто сказала женщина и опустилась перед небольшим серым камнем. — С днём рождения, — она положила цветы на землю и вздрогнула.

Из сизовато-седой от мороза, каменной земли торчали стрелки королевских нарциссов. Луковицы высадили сразу после ухода свекрови, они расцветали, как положено, каждую весну, но чтобы сейчас, в декабре?! Лиля не верила собственным глазам. Но почти каждая тёмно-зелёная стрелка была увенчана победным тугим бутоном.

— Мама? — полувопросительно прошептала Лиля, и горло её сжалось.

Солнце прорезало плотное мглистое небо, несмело скользнуло по земле и легло на руку женщины.

В этот день впервые за много лет у Лили было спокойно на душе. Не то чтобы тревоги отступили, они, кажется, были ей приписаны навечно, но появилось что-то такое, от чего верилось: всё непременно будет хорошо, всё исполнится в свой срок, в свой час.

— Положила цветы от меня? — голос мужа звучал виновато и устало.

Лиля оторвала взгляд от книги. Бирюзовое бра отбрасывало мягкую тень, и женщина даже поёжилась от удовольствия. Боже, какое это удовольствие — читать перед сном в кровати!

— Да. Ты представляешь, у неё на могиле распускаются королевские нарциссы!

— Не может быть! В декабре?!

— А по-моему, ничего удивительного. Мама столько отдала нам тепла при жизни, что оно согрело даже землю.

— Мудришь ты что-то. Скажи ещё — соблюдается закон сохранения энергии.

— Называй, как хочешь. А по мне просто круговая порука добра. Иначе и быть не могло. Мама знала об этом.

Борис Слуцкий

Вечное качество интеллигента — испытывать неловкость в любой щекотливой ситуации не оставляло его. Кажется, это называется «испанский стыд» — сделал неблаговидное кто-то другой, а стыдно тебе.

Но почему именно к этому случаю — Господи, уже 35-летней давности — так настойчиво, так упорно возвращалась его память? Словно на какое-то время она перестала быть волшебным орудием человеческого мозга, а превратилась в мясорубку с застрявшим куском жилистого мяса. Мясорубку заклинило — и ни туда, и ни сюда, точно так же заклинило и его память. С дьявольской услужливостью она поставляла издёрганному сознанию один и тот же давний эпизод.

И знала же, проклятая, когда нападать. Всегда в один и тот же час — в половине четвёртого утра. Как заведённый, открывал он глаза и продолжал лежать в постели, с недавнего времени одинокой. Подруга жизни, как высокопарно называли жену в старинных пьесах, покинула его и этот мир. Они прожили вместе 36 лет, вырастили двух успешных сыновей, обзавелись внуками. Сыновья поочередно звали его к себе после смерти матери, но менять привычки в старости трудно. Не то чтобы боль утраты сильно жгла его: жена давно болела, и он привык к её болезни так же, как привык к ней самой. Но оставить дом, где всё было ему знакомо, и главное — где он был хозяином — он не мог. К счастью, немощь ещё не одолевала, и в посторонней помощи он не нуждался.

К тому же хозяйствовал он исправно. Дом не приобрёл сиротливого облика, как это обычно бывает после ухода хозяйки, наоборот, в нём по-прежнему приветливо светились чистые окна за цветными занавесками, и пахло тёплым живым духом.

Всё было бы ничего, если бы не заклинившая в половине четвёртого утра память. Хотя, в принципе, и это объяснимо. Одиночество пожилого человека, бессонница, ночная тишина, не с кем словом перемолвиться — вот и лезут в голову разные мысли. Но отчего именно эта, что не так он сделал в тот ноябрьский день, 35 лет назад?…

Он, тогда ещё не солидный,