Жакаранда - Гаэль Фай

После того дня у нас дома ещё долгие годы не звучало имя Клода. Он исчез из нашей жизни так же быстро, как и возник в ней.

5

Мне было шестнадцать, когда родители объявили, что разводятся. Мы сидели вечером за столом, и, переходя к десерту, они торжественно произнесли ту самую фразу: “Милан, нам надо тебе кое-что сказать”. Я сразу всё понял. Я знал, что отец уже который месяц спит на раскладушке в маленькой комнате, где у него был рабочий кабинет. Мама взяла пульт от телевизора и выключила звук. Они стали говорить о практических мелочах, искусно обходя стороной причины их расставания и не интересуясь моими чувствами по этому поводу. Дело было закрыто, подшито, проштамповано. Как и всегда у них. Когда в тот вечер я созванивался с Надеж, она сказала, чтобы я радовался: теперь у меня будет больше свободы, и вообще я же сам всегда жаловался на семью. Я не знал, как объяснить ей, что меня будто вдруг вырвали из детства и оказалось, что я всю жизнь прожил в иллюзии согласия и гармонии в этой эрзац-семье – вроде кофе без кофеина, – с одними и теми же пустыми ритуалами и закольцованными привычками под пресно сменяющие друг друга школьные годы, вечно поверхностные беседы, вечно бессмысленные вопросы и стандартные ответы, в постоянном нелепом стремлении изображать, что жизнь у нас – как морская гладь без малейшей ряби. Но, конечно же, я ничего этого не сказал, зная, что Надеж всё обернёт так, что я ещё должен радоваться своему счастью, противопоставит моей семье свою, проблемную, с тираном-отцом, тихоней-матерью и братцем – нацистом и манипулятором.

Когда родители перечислили все последствия и нюансы того, как их развод повлияет на мой быт, отец с облегчением встал, потянулся и стал искать по карманам пачку, пока не вспомнил, что недавно бросил курить.

– Кажется, Милан, теперь ты всё знаешь. Остались вопросы? – спросил он, как учитель, только что расписавший на доске теорему.

Я же смотрел на стоявшую на комоде фотографию родителей, сделанную до моего рождения. Она задумчиво сидит у края бассейна, он рядом, в воде, так что видно только улыбающуюся в камеру голову и закинутые на край локти. Оба совсем как дети. Мне нравился этот снимок и то простое счастье, которым он светился. Я совершенно не знал, где и когда он был снят, и сейчас был не лучший момент, чтобы спрашивать.

– У тебя остались вопросы? – повторил отец.

– Нет-нет, всё ок… – пробурчал я и пожал плечами.

Было бессмысленно что-то говорить, их решения это не изменит.

– Филипп, нам ещё нужно обсудить летние каникулы, – заметила мать.

– Ах да, точно, чуть не забыл. В общем… Так как дедушка болеет, этим летом мы не поедем на остров Ре. Мне в любом случае нужно работать, у меня важные дедлайны в сентябре, зато зимой мы с тобой вдвоём поедем кататься на горных лыжах. А пока что мы с мамой подумали, что в июле…

– Ты можешь поехать со мной, – оборвала его мать. – За компанию – я еду повидаться со своими родственниками в Руанду. Что думаешь?

От такого вопроса меня будто ударило током. Четыре года спустя Руанда вдруг возникла опять. Мы ни разу не говорили о ней с тех пор, и вот мама предлагает лететь туда вместе. Я чувствовал, как старая досада зашевелилась внутри, заглушая разум и здравый смысл.

– Нет, я не хочу туда ехать.

– То есть как это – не хочешь ехать? – поразился отец.

– Вы спросили, я ответил. Это вопрос был или приказ?

– Ты не хочешь познакомиться со своими родственниками? – спросил отец.

– Это не мои, а мамины родственники. Если ты не слышал, она так и сказала: я еду повидаться со своими родственниками. Не с нашими.

– Ты, Милан, цепляешься к словам, – раздражённо вздохнул папа.

– Оставь его, Филипп. Я поеду одна. И вообще, это была просто идея.

– Как скажешь, Венансия. Но что ему тут делать всё лето? Я буду работать нон-стоп, а родители его принять не смогут.

– За меня не беспокойтесь, я здесь останусь.

– Два месяца дома проторчишь? Без планов? Исключено, – ответил отец.

Когда я пересказал всё это по телефону Надеж, она буквально наорала на меня:

– Тебе предлагают поездку в незнакомую страну, да ещё не абы какую, а на родину матери, твоих предков, с родственниками познакомиться, а ты… ты… ты вместо этого хочешь всё лето фигнёй страдать в Версале на правом берегу и изнывать от безделья?! Ты дебил или прикидываешься? Честно, ты мне иногда моего тупого братца напоминаешь.

Последнее сравнение задело меня за живое, потому что её брат и правда был самым конченым дебилом, которого я знал.

– Такая нереальная возможность, а ты всё запороть решил. Значит, так, чувак, слушай сюда внимательно. Или ты сгоняешь туда со своей мамашей – или даже не мечтай увидеть меня этим летом.

Месяц спустя я сидел рядом с мамой в самолёте, заходившем на посадку в аэропорт Кигали, столицы Руанды. Шёл июль 1998-го.

6

Такси ехало сквозь пропечённый летней засухой охряной город, взрезанный местами зелёными купами деревьев. Машину болтало на многочисленных колдобинах, колёса поднимали в воздух летучую и удушливую латеритную пыль, парившую туманом и оседавшую на несчастных пешеходах, фасадах домов и окрестной зелени. Вокруг, куда бы ни падал взгляд, город раскинулся плавными изгибами с волнами холмов и низин. Мать молча смотрела в окно. Она двадцать пять лет не была в своей стране. О чём она думает? С самого выхода из дома мы толком не разговаривали друг с другом. То, что я в последний момент всё-таки захотел лететь с ней в Руанду, не обрадовало её, а скорее обременило, так что я не решался ни о чём расспрашивать. Я ничего не знал ни о её планах по прибытии, ни у кого мы остановимся. Единственное, что она мне сказала при посадке, – это чтобы я не вёл себя как избалованный ребёнок, пока мы здесь.

Такси остановилось перед узкими, побитыми ржавчиной воротами в районе, который показался мне очень многолюдным и бедным. Между домами с жестяными крышами бежала по желобам грязная вода, в канавах и на грунтовых дорожках валялись пластиковые пакеты, и всё вокруг покрывал тонкий слой красной пыли.

Навстречу нам вышла пожилая женщина, длинное платье, очки в толстой оправе и строгая причёска с масляным отливом придавали ей суровый вид. Они с мамой долго обнимались, крепко прижавшись и гладя друг